— Ведь и правда, — заметила синьорина Кассини. — Это платье очень напоминает мантию. Когда вернёмся в наше время, непременно стану профессором!
«Эх, тебе бы вначале хоть школу закончить», — с грустью подумал я, прекрасно представляя, что Доменике по возвращении придётся получать среднее образование и изучать нелюбимую ею математику. И даже если ей удастся изучить школьный курс за более короткое время, аттестат она получит минимум лет в тридцать пять, а потом ещё пять лет в высшем учебном заведении, два года в аспирантуре, лет пять на написание диссертации и… здравствуй, старый злой маэстро Кассини! Подобные мысли привели меня в уныние и я страшно жалел, что пять лет в Неаполитанской Консерватории восемнадцатого века не будут засчитаны в нашем времени и придётся начинать образование с нуля. Хотя, что и говорить, навыков и знаний у выпускницы музыкального учебного заведения прошлых лет в сто раз больше, чем у среднестатистического аспиранта двадцать первого века.
— Что за наука такая — трансфигурация? Ты изучал её в университете? — поинтересовалась Доменика.
— Это не наука, это волшебство. Когда вернёмся домой, подарю тебе книгу о школе волшебников. Тебе обязательно понравится.
— Чувствую, к моменту возвращения ты пообещаешь мне библиотеку Болонского университета, — засмеялась Доменика. — А теперь немного перекусим и приступим к занятиям. Прости, что столько времени не уделяла этому внимания, даже боюсь представить, в каком состоянии твой голосовой аппарат.
— В нормальном. Я в гостинице распевался ночью. Собственно, по этой причине мне и позволили вернуться сюда.
— Ах, бедный дон Пьетро! — с долей иронии вздохнула синьорина Кассини. — Ещё не представляет, с кем он связался!
— Это не самое плохое, гораздо ужаснее то, что с лёгкой руки Сильвио о нас теперь такая «слава» поползёт, что впору будет прятаться за венецианскими масками, — заметил я.
— Брось, Алессандро. В театре чего только не случается. Синьор Диаманте рассказывал, что ему много лет назад, в день дебюта вообще платье насквозь прожгли горящей головнёй, и ему пришлось дебютировать в платье своей бабушки! Благо, он тогда был довольно изящным.
— Это я всё понимаю. Помню, подруга моей мамы, балерина, рассказывала жуткие истории об осколках и гвоздях в пуантах. Так что пауки — это вообще цветочки.
— Цветочки, говоришь? Да уж лучше стекло в туфлях, чем эти ужасные создания! Ты даже не представляешь, как я испугалась. Я думала, что умру от страха!
— Ну всё же хорошо закончилось, супергерой Алессандро пришёл на помощь и избавил прекрасную принцессу от жутких чудовищ, — прошептал я на ухо Доменике, прижимая её к себе и обнимая за талию.
О, это незабываемое ощущение, когда сквозь единственный слой шёлка чувствуешь тепло мягкой поверхности!
Стараясь утешить возлюбленную, я тем временем думал о том, как бы проучить этого вредителя Сильвио. Да, я, следуя клятве, данной в Колизее, старался не осуждать его, но тем не менее оставлять всё как есть был не намерен. Где гарантия, что Сильвио не пойдёт дальше и не начнёт пакостить по-крупному? Поэтому я должен был придумать для него какое-нибудь поучительное наказание.
После лёгкого ужина мы вновь занимались вокалом в комнате Доменики, и я вновь испытал это невероятно прекрасное чувство полного единения с возлюбленной, единения на более высоком уровне.
Следующим утром было решено собрать консилиум по поводу установления приемлемого наказания для вчерашнего хулигана, в связи с чем я и Стефано собрались в «переговорной», коей являлся сарай на заднем дворе дома Альджебри. Позднее к нам присоединился и аббат Джероламо, которого брат уже успел ввести в курс дела.
Об инциденте в гримёрке знал маэстро Альджебри, но, будучи человеком воспитанным, никому об этом не сообщил. Поэтому я вкратце и без подробностей рассказал, что произошло, чем вызвал целый букет не самых пристойных вопросов от Стефано, которому вдруг стало интересно, что было под юбкой, но его вовремя поставил на место брат, который теперь являлся главным блюстителем морали в доме.
— Надо что-то делать, синьоры, — продолжил я свой монолог. — Иначе этого деятеля может занести слишком далеко.
— Но что мы можем с ним сделать? — развёл руками Стефано. — Решение, найденное для задачи о капелльских вредителях, в данном случае не подействует. Сильвио фактически свободный «художник», он нигде не числится, и на него некому повлиять. Придётся самим как-то на него воздействовать.
— Может тебе поговорить с ним, падре Джероламо? — обратился я к контральтисту. — Как-то объяснить, что то, что он делает, недостойно праведного католика?
— Если бы он был католиком, — усмехнулся аббат. — Сильвио — человек с весьма странным мировоззрением. Он материалист, с весьма конкретным, утилитарным мышлением и считает, что такие вещи, как религия, искусство и даже теоретические научные исследования — бессмысленны и не имеют права на существование. Единственные ценности для него — материальные вещи и низменные удовольствия.
