— Прошу вас, не говорите так! — уже не сдерживая слёз, воскликнула Доменика. — Алессандро способен на многое, а главное — он способен дарить женщине нежность и ласку. Но вам этого не понять! — совсем разозлившись, крикнула Доменика, и я понимал, что она перешагнула границу дозволенного.
— Успокойтесь. Я вас понял. Тем не менее, подумайте над тем, что я сказал. И, ещё раз говорю, принуждать вас я не намерен. Ибо подчинение мужчине — добровольная жертва со стороны женщины.
— Вы не оставляете мне выбора. Я покорно выполню свой долг. Но кто ответит за последствия?
— За них ответит Алессандро. Раз вы оба настаиваете на его абсолютной мужественности, — усмехнулся князь, поднимаясь с кресла и подойдя сзади к Доменике. — Жаль, что вы не хотите испытать лучшего.
С этими словами Пётр Иванович обнял Доменику сзади за плечи и поцеловал в ушко… Моё ушко! Эй! Ты что делаешь, старый хрыч!
— Я хочу вас, маэстро, — низким прокуренным голосом пробормотал князь. — Прямо сейчас.
— Простите, но вы, кажется, потеряли совесть! — вспыхнула от гнева синьорина Кассини, резко вырвавшись из объятий князя.
— Да. Потерял. Но это выше моего понимания. Вы думаете, что я негодяй? Возможно, это так и есть. Но всё же… Прикоснитесь к нему. Вы никогда не почувствуете подобного с Алессандро, — князь подошёл вплотную к моей возлюбленной и взял её руку, коснувшись ею своего достоинства.
— Простите, ваша светлость, — Доменика резко поднялась из-за стола. — Но это вовсе не то, что мне нужно, — и с этими словами стремительно удалилась из кабинета, хлопнув дверью.
«Вот и поговорил, — отметил про себя я. — Да, Пётр Иванович, дипломатия — это вам не шашкой на поле махать!»
— Я — старый болван, — вот было первое, что я услышал, когда Доменика покинула кабинет. — Господи! Прости меня, грешного!
О том, что происходило далее, я мог лишь догадываться и старался не обращать внимания, ожидая момента, когда князь закончит и уйдёт из кабинета. Видимо, и вправду всё настолько серьёзно: человек совсем запутался и потерял контроль над своими чувствами. В какой-то момент мне даже стало жаль Петра Ивановича, который совсем дошёл до ручки вдали от своей благоверной. Он просто разрывался между своей преданной любовью к Софии Фосфориной и естественным и непреодолимым желанием к моей возлюбленной. И в последнем случае это была не влюблённость и не страсть, а всего лишь низменные инстинкты.
— Кузьма! — отдышавшись после утомительного занятия и вытерев руку шёлковым платком, скомандовал князь, позвонив в колокольчик.
Через некоторое время послышался грохот башмаков, и на пороге возник Кузьма в опрятной оранжевой ливрее:
— Что изволите, ваш-светлость?
— Вынеси это… — приказал Пётр Иванович, вручив слуге вазу из горного хрусталя.
— Опять вы, батюшка, согрешили, — понимающе вздохнул слуга.
— Сам знаю, — грубо ответил князь. — Не маленький. Иди, полей клумбу с лилиями. Хоть какая польза будет.
Кузьма молча удалился, но вот князь, по-видимому, и не собирался. На некоторое время воцарилась тишина, и я осторожно высунулся из-под клавесинного покрывала, чтобы посмотреть, что происходит. Каково же было моё удивление, когда я увидел, что Пётр Иванович с маленькой книжкой в руках стоит на коленях перед иконами, которые висели на восточной стене кабинета и периодически совершает земные поклоны. Зрелище до того впечатлило меня, что я весь последующий день молчал, лишь изредка отвечая на вопросы.
Спустя почти что час, князь наконец-то дочитал покаянный канон и вышел из кабинета, заперев на ключ дверь, не предоставив мне другого выхода, кроме как через окно.
Выбравшись через окно из кабинета, я быстро прошмыгнул через двор и, опять же через окно, влез к себе в комнату. То, что я увидел, можно было сравнить разве что с битвой, борьбой порядочного, верующего человека с низменной страстью. Увы, сам я не мог в полной мере осознать и прочувствовать этого, но тем не менее пытался проявить понимание.
Напрасно я надеялся закрыться в своей комнате на весь день, чтобы хоть как-то успокоиться: пришли слуги и сообщили, что меня ждут в обеденном зале. Пришлось идти, хоть от увиденного аппетит пропал напрочь.
Когда я сел за стол, у меня невольно возникло ощущение, что я словно отсюда и не вылезал и всё время, проведённое в тосканской фосфоринской резиденции, либо сидел за столом, либо помогал с дровами и стройкой во внутреннем дворе. Меня посадили, конечно же, рядом с Доменикой, и я в какой-то момент заметил странные взгляды Стефано, Паолины и даже самого Петра Ивановича, прекрасно понимая, что они думают о нас обоих. Впрочем, Пётр Иванович смотрел в основном на Доменику, просто прожигая её взглядом, и я смутно осознавал, что происходит сейчас у него в душе. Невольно вспомнилась фраза из уже забытой песни или стихотворения: «Я буду дышать за нас обоих». Казалось, сейчас происходит примерно то же самое: страстное желание князя к Доменике словно дополняло мою нежную любовь к ней же, любовь, лишённую физической составляющей…
