— Заткнись! — рявкнул на меня князь. — Не пил, а бредишь. Или у тебя в твоём сундуке фляжка припрятана? Ха-ха-ха!
Пётр Иванович грубо засмеялся, к нему присоединился брат, а вслед захихикали присутствующие за столом родственницы, за исключением Паолины. Под сундуком он подразумевал моё очередное идиотское изделие — системный блок из дерева, с деревянной же материнской платой с жалким подобием сокета типа LGA, процессором, видеокартой и всем, что смог вырезать из куска древесины. Князь, конечно же, не понимал смысла сего творения и счёл его бездарно выполненным сундуком.
— Прошу меня извинить, отец, — смиренно опустив глаза, извинился я, а затем обратился к «дяде». — Скажите, Павел Иванович, не встречали ли вы в Петербурге молодого неаполитанца с детским голосом и приятной девичьей внешностью?
— Нет, неаполитанцев не встречал. Но видел в порту одного старого англичанина с повязкой на глазу. Как сделался Петербург столицей, так теперь какого только народу не увидишь! И немцы, и венецианцы, и даже арапы! Вот в прошлом году…
— Хорош болтать, — грубо прервал брата Пётр Иванович, которому тоже неинтересно было слушать разговор не по делу. — Всё равно тебе в этом далеко до синьора Альджебри! — Пётр Иванович вновь засмеялся, а Стефано, по-видимому, немного обиделся, но вида не показывал.
Сам же Стефано, благодаря своей великолепной, выразительной внешности, изящным манерам и отсутствию в лексиконе грубых и матерных слов, сразу же стал любимчиком у женщин. Даже суровая Ирина Фёдоровна поддалась его обаянию и подарила ему большую редкость — улыбку. Что касается обеих невесток Петра Ивановича, то они просто влюбились в этого «римского ангела». К сожалению, бедняга сопранист всё-таки простудился в первую ночь пребывания во дворце Фосфориных, охрип и разговаривал шёпотом, что, хоть и послужило поводом для прерывания занятий вокалом, однако, совсем не мешало шептать дамам комплименты.
— Какой восхитительный чай, Пьетр Иванович, — с акцентом и ослепительной улыбкой сказал Стефано. — Из далёкого Китая?
— Из Китая, — усмехнулся Пётр Иванович. — В таком случае, у нас здесь свой маленький Китай. Да будет вам известно, сей чудесный напиток зовётся «иван-чай».
Вот и поговорили. Мне даже страшно представить, какая судьба ждёт здесь беднягу сопраниста-математика. Вырвавшись из цепких клешней тогдашнего Ватикана с его странными запретами, сопранист попал в лапы дремучего, почти домостроевского, общества с не менее странными порядками. Сможет ли он здесь выжить, не сломаться и не наложить на себя руки, когда мы с Доменикой покинем его? По сути, кроме нас двоих он был никому не нужен. Пётр Иванович рассматривал его лишь как ценный кадр для Академии Наук, что после замечания Павла Ивановича о намёках Меншикова уже не казалось вероятным. В остальном же князю и дела не было до своего нового крестника, в то время как последний почти боготворил его, смотря в рот, принимая на веру каждое сказанное слово, а потом страшно расстраиваясь, когда выяснялось, что его светлость изволили потешаться. Нет, дружище, пока мы здесь, надо срочно найти тебе поддержку и опору, девушку, которая действительно полюбит тебя и наполнит твою жизнь смыслом.
«Может познакомить его с той подозрительной неаполитанкой, которая от всех шарахается?», — думал я, молча сидя за столом и не слушая больше чужих разговоров. Собственно, после чаепития я и обратился к князю со своей идеей.
— Мария Николаевна девица свободная и никому не принадлежащая, делайте с ней всё, что душе угодно, — усмехнулся князь.
«Ну и отношение к людям», — в очередной раз вздохнул я и поплёлся под окнами в сторону покоев римского математика. Не успел я, предварительно постучавшись, войти в помещение, как сверхэмоциональный Стефано прямо с порога схватил меня за руку и потащил куда-то в середину комнаты, подальше от двери.
— В чём дело? — не понял я, чуть не спотыкаясь о разбросанные по комнате туфли «великого итальянского математика».
— Свершилось! Я решил уравнение колебания струны! — хриплым голосом, но восторженно, воскликнул Стефано. — Спроси, когда можно будет отправить письмо в математическое общество!
— Решил? Покажи, — попросил я.
Стефано очень долго колебался, пытался объяснить, что сообщать результаты посторонним не разрешается, но потом всё-таки согласился и показал мне решение. Оно оказалось неверным. Дело в том, что я достаточно изучил дифференциальные уравнения в частных производных, когда учился в университете. Особенно хорошо помнил я волновое уравнение, частным случаем которого являлось уравнение колеблющейся струны. По воле случая, именно эта тема осталась наиболее ярким воспоминанием из моей студенческой жизни.
— Фосфорин, к доске! — прогремел скрипучий бас профессора Филиппа Эдмундовича, довольно язвительного и желчного человека лет пятидесяти, страстного любителя выпить перед лекцией и покурить в аудитории.
Я вышел. Решил уравнение. Но ошибся в численном коэффициенте.
