— Как тебе будет угодно, — с ничего не выражающим холодным взглядом ответила Ефросинья Ивановна, в очередной раз явив образец фосфоринской немногословности и низкого уровня эмоциональности.
Да, видимо, князь не дурак и прекрасно понимал всю нелепость брака Паолины и Стефано, которые, по сути были друг другу не нужны. Стефано нужна другая женщина, Паолине же — нечто более возвышенное.
На следующее утро мы с Петром Ивановичем отправились в церковь, дабы наконец-то принять участие в долгожданном таинстве покаяния и причастия. Готовились к ним мы ещё с вечера, когда часов в девять князь пришёл за мной в мою комнату, и мы вместе проследовали в специальное помещение, предназначенное для молитвы. Он читал вслух, а я повторял за ним про себя и чувствовал, насколько сходны в своих грехах два абсолютно разных человека. Только в тот момент я понял, что зря осуждал полноценных людей за их низменные страсти, сам-то я чем был лучше? Они не могли сдержать своё сексуальное желание, я не мог сдержать своё высокомерие и гордость.
Перед литургией я, по приказу Петра Ивановича, надел тот белый костюм, в котором присутствовал на приёме в Милане. Я волновался и не знал, как вести себя. Но в то же время желание наконец-то признаться в своих поступках перекрывало всё.
В тот день я, безо всякого опасения, выложил незнакомому человеку всё, что мучило меня эти годы и не давало жить спокойно. А также то, что наконец-то дошло до меня во время богослужения в Колизее. Священник, оказавшийся не древним почтенным старцем, а достаточно молодым человеком с тёмно-русой бородой и добрым спокойным взглядом, внимательно выслушал меня и посоветовал, что делать дальше. Увы, эта беседа не предназначена для посторонних и навсегда останется при мне. Но я наконец-то сбросил тяжесть с плеч и увидел направление для своего развития.
Непривычной особенностью церковного хора являлось то, что в нём не было ни женщин, ни «виртуозов». Пели взрослые мужчины и маленькие мальчики. Песнопения же отличались крайней простотой и некоей архаичностью, как позже объяснил мне Пётр Иванович, это были произведения ещё византийских авторов. В те времена в церковных хорах ещё не звучали привычные нам торжественные и сложные песнопения Бортнянского, Бахметьева, Дегтярёва, русская музыка ещё не достигла своего расцвета. Это произойдёт гораздо позже, а пока я довольствовался тем, что слушал тихое и чистое пение маленьких ангелов. Не такое мощное, как у «виртуозов», но более бесхитростное и искреннее.
Из церкви я вышел в необычайно светлом и радостном настроении, мне даже хотелось прямо сейчас что-нибудь спеть, мне казалось, что я смыл с себя тонну дёгтя и наконец-то вдохнул полной грудью. Однако моё восторженное состояние было резко испорчено. На паперти, как это обычно и бывает, толпились нищие. Причём, некоторые из них, по словам Софьи Васильевны, были юродивыми. Так и сейчас, когда Пётр Иванович щедрой рукой раздавал им милостыню, я заметил, что на меня как-то странно смотрит один человек — небритый, грязный, в старом халате и повязанном на голове платке.
— Это Тришка, здешнее светило, — с некоторой усмешкой объяснил князь. — Рассказывай, Тришка, что у тебя на этот раз?
Странный Тришка посмотрел на меня исподлобья, а потом вздохнул и задумчиво сказал:
— Эх, нелёгкая принесла тебя. Мать плачет, отец хворает, сестра с мужем в ссоре, другая сестра за басурманина замуж собирается. А тебе и дела нет…
Я слушал его бредовые слова, и меня постепенно охватывала паника. Откуда знает?! Значит, родители обо мне беспокоятся, а я здесь завяз и корни пустил? Но как он узнал про Таньку, с кем встречается эта оторва?.. Краем уха ещё в прошлой жизни я слышал, что сестра подобрала себе в университете какого-то то ли китайца, то ли ещё кого, но на тот момент меня это не интересовало. И Оля, значит, совсем с Алтти разругалась, а ведь из-за меня. О, Господи, что же я и вправду здесь сижу?! Надо срочно ехать разыскивать Марио Дури, пока не поздно!
— Будет тебе слушать его бред. Впечатлительный, как английская барышня.
— Хотел бы я, чтобы его слова оказались бредом, — тяжело вздохнул я и погрузился в свои неутешительные думы.
В тот же день через пару часов после литургии состоялось крещение в православную веру Стефано и Паолины. Сам Пётр Иванович стал для римского «виртуоза» крёстным отцом, а Софья Васильевна для внебрачной дочери своего мужа — крёстной матерью. Надо сказать, Стефано был в полном восторге, хотя Доменика долго пилила его по этому поводу, когда мы выходили из церкви:
— Стефано, ты разве не понимаешь, что предаёшь свою Родину этим поступком? И всех тех, кто для тебя так много сделал?
— Нет, Доменика. Ты не права. Я не предавал свою Родину и буду прославлять Италию до конца дней своими деяниями в области науки. Что касается конфессии… я давно сделал выбор и не отступлюсь от него. Возможно, мне суждено стать первым европейским кастратом, обвенчанным в церкви…
