— С превеликим удовольствием, ваше сиятельство, — ответил я и начал петь арию Арзаче из оперы Аццури, да, ту самую, которую терпеть не мог, но с помощью неё я мог выгодно продемонстрировать длинные ноты и сложные пассажи, над которыми мы так долго и отчаянно бились.
Да, согласен, две недели — слишком маленький срок для того, чтобы научить человека петь. Но не стоит забывать о том, что у меня за плечами были музыкальная школа и хор мальчиков, где я часто пел соло. Да и после школы я втихаря пел, когда никто не слышал, посвящая пению почти всё свободное время. Поскольку ломки голоса я избежал, то переучивать вокальный аппарат мне не пришлось. Иными словами, база, хоть какая, у меня имелась, Доменика же стремилась довести мои навыки до совершенства.
— Прекрасно! — воскликнула маркиза. — Знаете, я ошибалась на ваш счёт. Думаю, вы вполне могли бы петь в театре. Разумеется, если будете продолжать заниматься.
— Что вы, ваше сиятельство, какой театр. Я же совсем не артистичен, — попытался возразить я.
— Не все роли этого требуют. И не всегда артистизм играет решающую роль в создании образа. Некоторые певцы стоят на сцене как скалы, но их пение пробирает до слёз.
Наконец, мы выехали из города. Старая, скрипучая карета медленно катилась по ухабам и колдобинам (а вы еще что-то говорите о дорогах в России!) и напоминала в лучшем случае старый автобус завода «Лиаз», который трясется и гремит, а на поворотах и вовсе наклоняется под углом в тридцать градусов к земле.
Вскоре маркиза Канторини мирно задремала в мягком кресле. Уставший за день, я было тоже уснул, но через какие-то пять секунд на мою голову упало что-то липкое.
— Приятного аппетита, синьор! — услышал я нервный и злой смех Джакомо. Этот проказник вылил в мою шляпу апельсиновый кисель и, недолго думая, нахлобучил её мне на голову, пока я спал.
Не показывая, что разозлился, я, со словами «и вам того же» резким движением воздвиг шляпу на голову Джакомо. Парень вспыхнул и полез драться.
— Что происходит? — сквозь сон проворчала маркиза.
— Милостивая госпожа, выбросите этого дурака из кареты! Чтоб его волки съели! — ныл Джакомо.
— Как тебе не стыдно! Синьор обидится и не будет с тобой дружить.
— Не хочу с ним дружить! Он похож на того мальчика, который…
— Хватит, Джакомино! — возмутилась маркиза. — Имей совесть!
— Какого мальчика ты имеешь в виду? — с участием спросил я Джакомо.
— Который помер от холеры, а мы пели на его похоронах, — выпалил юный «виртуоз».
Маркиза схватилась за голову, а я даже не обиделся. Всё-таки, столь худощавое астеническое телосложение редко у кого можно было обнаружить в эпоху барокко.
Солнце клонилось к закату. Настало время обеда. К счастью, маркиза оказалась не чопорной леди, а вполне душевной и заботливой женщиной. Вытащив из-под сидения корзинку, она достала оттуда хлеб, нарезанный кусок ветчины (Великий пост должен был начаться только на следующий день) и связку зелени. Как я понял, это был шпинат.
С благодарностью я принял из рук дворянки ломоть белого хлеба, но от мяса отказался.
— Синьор сопранист, простите, я не знала, что вы монах, — искренне извинилась маркиза.
— Нет, что вы. Я ни разу не монах. Просто я придерживаюсь мнения, что я не вправе употреблять в пищу убитых животных, — как можно более мягко объяснил я свою точку зрения. — Но это вовсе не значит, что я считаю себя лучше других и смею навязывать своё мировоззрение окружающим.
— О, синьор, вашими устами говорит благочестие. Я, знаете, тоже не терплю жестокости по отношению к живым существам.
Как же, усмехнулся про себя я. Не вы ли оплатили болезненную операцию своему любимчику Джакомо? Что за мир! Что за… Рим.
— Джакомино, ешь шпинат, он весьма полезен для здоровья, — маркиза тщетно пыталась заставить своего воспитанника есть «несуразную зелень». Что ж, подумал я, когда окажешься в Консерватории, поневоле придётся есть суп из шпината, ведь ничего другого там, скорее всего, не предложат.
Доменика как-то раз вскользь упомянула о ежедневном рационе воспитанников Неаполитанской Консерватории, состоявшем в основном из супа с зеленью и мелкой пастой на воде. И всё. Даже я, махровый вегетарианец, был в шоке, что подростки вынуждены питаться «травой» раз в сутки. Причём, насколько я понял, их группе ещё повезло. О юных «виртуозах» заботились больше, чем об остальных детях: обед для них подогревали и предоставляли на зиму дополнительные одеяла и тёплые шерстяные юбки (мальчишкам, ёлки-палки!), дабы те не простыли и не потеряли голоса. Простые же мальчишки-музыканты довольствовались холодным супом и тонким одеялом. Выживали не все. Джакомино невольно напомнил мне об одном жутком случае, о котором несколько дней назад рассказывала Доменика:
— Элиджо всегда был слаб здоровьем, и мы с Алессандро всячески помогали ему. То хлебом поделимся, несмотря на запреты, то чем-либо из одежды. Увы, в ту холодную зиму мы не смогли его спасти.
Мальчик-скрипач умер прямо у неё на руках. Бедняга простудился, а истощённый организм уже не мог сопротивляться.
