Решил подождать, пока аббат вернётся домой. Прошло часа два, но никто так и не появился. Нет, не говорите, что он уехал. Ради чего я тогда прошёл двадцать километров пешком? Только подошвы на кроссовках стёр и промок как Губка Боб на дне океана.
К счастью, в одном из окон блеснуло нечто, похожее на огонёк. Обрадовавшись, я попытался позвонить в дверь. Не вышло: звонок заржавел. Поэтому я лишь аккуратно постучал. Послышались шаги.
— Кто здесь? — раздался из-за двери звонкий тенор.
— Моё почтение, падре Чамбеллини! Я Алессандро Фосфоринелли.
— Что ж, приветствую, — ответили мне столь же звонким голосом.
Однако дверь открылась не сразу. Я услышал какую-то возню и понял, что замок тоже заржавел.
Через пять минут дверь всё же открылась. Взору моему предстал тощий высокий человек лет пятидесяти, с длинными, почти до колена, седыми и нечёсанными волосами и одетый в некогда богатый, уже совершенно ветхий и непонятно какого цвета, костюм. Лицо его заросло щетиной, а взгляд показался каким-то неестественно восторженным. На монаха он не был похож — чересчур экзальтированный, на йога — тоже, те всё-таки следят за своим телом. В голове возникла ассоциация с хиппи и соответствующей этому направлению травой, но я всячески избегал этой мысли.
— Что же привело ко мне уважаемого синьора Фьоринелли? — с блаженной улыбкой вопросил аббат.
— Фосфоринелли, с вашего позволения, — осторожно поправил его я. — Меня прислала синьора Катарина Кассини.
— О, что же вы раньше не сказали! Проходите, синьор Фторинелли, — кажется, у не старого ещё человека начался склероз, подумал я.
Когда я переступил порог, мне сразу же бросился в глазах жуткий бардак. Я удивился сам себе, ведь в прежней моей жизни меня всегда ругали за нежелание прибираться в комнате. Помню, сколько раз мама возмущалась, выгребая из-под моей кровати целые горы носков, пластиковых бутылок, пакетов от сухариков, апельсиновые корки и ещё много чего интересного. Но до великой свалки, царившей в гостиной неаполитанского аббата, моему скромному уголку грязнули было далеко.
— Присаживайтесь, синьор, — аббат любезно указал мне на деревянный стул, спинку которого прочно опутал своими сетями большой паук. — Не желаете ли выпить чего-нибудь с дороги?
— С превеликим удовольствием, — ответил я, поскольку устал и немного замёрз. Всё-таки зима в те времена отличалась низкими температурами даже на юге Европы.
— Прошу, — дон Чамбеллини, достав из сундука две стопки из горного хрусталя и пузырёк с прозрачной коричневатой жидкостью (должно быть, нечто вроде коньяка, подумалось мне), трясущейся рукой разлил её по стопкам.
Глянув к себе в стопку, я с отвращением обнаружил там пару дохлых мух и клопа. Спасибо, что хоть сухарь из кулича не предложил на закуску. Всё же, сделав усилие, я притворился, что выпил.
— Так как поживает моя троюродная сестра? — поинтересовался аббат.
— Думаю, что неплохо, — ответил я, про себя отметив: если не считать присутствия в её доме ненавистного ей сопраниста Алессандро. — По правде сказать, синьора Кассини поручила мне навестить вашу глубокоуважаемую матушку и передать ей вот этот абрикосовый джем. Но, как мне сказали… В общем…
— Странное поручение. Ведь Катарина присутствовала на похоронах, — задумчиво ответил падре Чамбеллини. — Но почему она отправила сюда вас?
Честно сказать, я и сам бы хотел это знать. Но решил ответить помягче.
— Я временно исполняю обязанности лакея в доме Кассини, — ответил я.
— Лакея? С таким-то ангельским голосом? Да вы созданы для пения, синьор… как вас там… Ох, Катарина, умеешь же ты находить вещам неподходящее применение, — усмехнулся аббат.
— На самом деле, я имел счастье петь в Сикстинской Капелле. Но только я больше там не пою, так как намерен делать карьеру в опере, — не мог же я ему сказать, что меня выкинули из Капеллы!
— Театр суть зло, сын мой, — воскликнул Чамбеллини. — Юные virtuosi попадают туда невинными мальчиками, а уходят развращёнными и сластолюбивыми монстрами.
— Не беспокойтесь за меня, падре Чамбеллини, — холодно возразил я. — Мне уже достаточно много лет, чтобы противостоять сомнительным соблазнам.
— Тогда вам уже поздно начинать оперную карьеру, — аббат резко поменял ход своих мыслей.
— Возможно, вы правы. Но мой учитель считает иначе, — я счёл нужным сослаться на мнение более уважаемого человека, чем я.
— Кто ваш учитель?
— Синьор Доменико Мария Кассини, ваш троюродный племянник.
При этих словах Чамбеллини мгновенно просветлел.
— О, неужели сам малыш Доменико? Мой солнечный мальчик, сладкоголосый Доменико! Когда я последний раз видел его, лет пятнадцать назад, он был таким юным, очаровательным ангелочком, за которого я волновался тогда, как за родного сына.
— Когда ему пришлось уехать в Рим? — предположил я.
— Нет, синьор. Когда его назначили на роль Орифии в опере маэстро Прести.
Ага, падре сам про него напомнил. Вот сейчас и выясню то, что хотел.
— Вы знали маэстро Прести? — поинтересовался я.
