Роберт также вкратце упоминает о знакомстве с художником Эрнстом Моргенталером, в горничную которого, светловолосую Хеди, он влюбился и часто писал ей письма. Она была такой юной и наивной! Старые дорогие знакомые времен юности в Биле — художник Херманн Хубахер и его жена; в их загородной резиденции во Флауензее близ Шпица он часто переводил дыхание, словно конь, добравшийся до кормушки, когда тащился мешком из Берна до Туна и далее. Роберт живо описывает прогулку на воздушном шаре, на которую его пригласил издатель Пауль
Кассирер незадолго до Первой мировой войны. Они поднялись на нем в Биттерфельде с наступлением сумерек, запасшись холодными отбивными котлетами и напитками, тихо проплыли ночью над сонной землей и сели на следующий день у Балтийского моря. Роберт написал небольшой фельетон об этой романтической поездке[3]. Он был причудливым человеком, этот Пауль Кассирер, смешение сладострастия и меланхолии, а благодаря его празднествам братья Вальзеры прослыли знатными обжорами.
Долго говорим о Нестрое. Роберт с интересом слушает о том, как в 1855 г. в Вене тот отправил неизвестной красавице письмо, в котором признался, что ее взгляд совершенно околдовал его в пригородном театре, и она стала объектом его пылкой страсти. К сожалению, он, «подкаблучник», по его собственному выражению, сидел рядом с женой и не мог подойти, но послал вслед за девушкой слугу, чтобы узнать, где та живет и как ее зовут. Итак, он предлагал себя в качестве скромного друга даже в том случае, если она уже чья-то невеста; тайный друг может быть полезен даже после медового месяца. Поскольку Нестрой счел, что просто заговорить с ней было бы слишком вульгарным, он предложил следующее: в определенный день в половине второго дня обе стороны отправятся в фиакрах по главной аллее Пратера навстречу друг другу с расчетом пересечься. Чтобы он смог узнать экипаж красавицы издалека, пусть за правым окном фиакра развевается платок — это будет знак, что она сочла его достойным тайной связи. Нестроя же можно будет узнать по светло-серому дорожному пальто с алой подкладкой, а на следующий день, если все пройдет удачно, он сделает очередной шаг к укреплению вожделенной дружбы.
После этого рассказа Роберт проходится по обходительности представителей предшествующих поколений. Он считает, что Нестрой в этом письме в первую очередь выставляет себя шутом и выдает в себе неопытного любовника, да еще и неделикатного. «Женщины хотят, чтобы в любви их воспринимали совершенно всерьез. Нестрой проявил мало такта даже в том, что назвал себя подкаблучником. Незнакомка, должно быть, подумала: столь негалантный муж не нужен мне даже в качестве друга!»
— Известны ли вам письма, полные ненависти, которыми Нестрой разил высокомерного критика Сафира? Однажды Сафир поддел Нестроя замечанием о том, что в его комедии
— Упреки в плагиате по большей части исходят от бесплодных завистников, которым приходится самым жалким образом выцарапывать у других то, в чем им самим отказано. Почему бы гению и не пользоваться чужими идеями? Игра с ними часто наделяет идеи других смыслом, формой и жизнью.
Нестрой баловался с идеями, мастерски ими жонглируя. Напомню вам фразу из одного фарса: «Народ — великан в колыбели, который просыпается, встает, топчется, все истаптывает и в конце концов валится в колыбель». Подобные фольклорные образы торчат у него всюду, как морковка на грядке.
— Знаете ли вы, что Нестрой был фанатичным сторонником присоединения Пруссии и внушал со сцены, что Австрия должна ее поглотить?
— Да, у поэтов часто невероятно чуткое рыло, благодаря которому они предчувствуют будущее. Они чуют грядущие события, как свиньи — трюфели.