— Натуристам эта земля нужна, чтобы обнажаться на свежем воздухе и гулять босиком по зеленой травке. — Силанпа искоса взглянул на Гусмана и увидел, что у того дрожит подбородок. — Да, но мне не кажется, что это оправдывает подобное зверство.
— А вы попытайтесь закинуть удочку в другой бочаг, Виктор! Предположим, толстяка насадили на кол не натуристы. Что, если его появление на занимаемой ими территории имеет целью устрашить как раз их самих?
— Да, но… кто тогда? Кому могло прийти в голову запугивать людей таким изуверским способом?
— Пока еще рано искать ответ на этот вопрос. Поймите, тот, кто насадил толстяка на кол, позаботился, чтобы не оставить никаких следов. Так далеко вам свой крючок не забросить, надо подплыть на лодке с противоположного края.
— Я все понимаю, Фернандо, только не могу сообразить, где тут какие края и концы.
— Толстяк — это всего лишь труп. Жуткое пугало, предназначенное для чьих-то глаз.
— Ясно одно — земля принадлежит Тифлису, а пользуются ею натуристы.
— А Тифлис тоже в их компании?
— Не знаю.
— Уточните! О Тифлисе надо знать все, включая его намерения распорядиться землей, поскольку именно он и есть собственник. Важно понять, кому выгодно запугать натуристов или Тифлиса. В этом вся суть! Здесь говорится, что он владеет гостиницей «Эсмеральда» в Боготе — поезжайте туда и наблюдайте за ним.
Оба закурили и подошли к окну. Некоторое время молча пускали дым сквозь стеклянные жалюзи. Наконец Гусман решился спросить:
— А как с Моникой?
— Никак. Позвонил ей, чтобы спряталась где-нибудь, а теперь самому стыдно — у страха глаза велики.
— Стыдно не отвечать на ее звонки! Опомнитесь, Виктор! Все еще гложет оскорбленное самолюбие?
— Еще как гложет!
— Дорогой мой, со временем поймете, что это вам только на пользу. Все мы страдаем по-своему, но в итоге каждому воздастся, как Христу.
— Жалко терять ее. Она такая ласковая, красивая, к тому же неглупая.
— Неглупая? Простите мне это замечание, Виктор, но Моника — единственная из всех моих знакомых, кто дочитал до конца дневник Анны Франк. Она сама мне рассказала в тот день, когда вы вместе приезжали навестить меня.
— Знаю, это я подарил ей книгу.
Силанпа распрощался и пошел к выезду на шоссе дожидаться автобуса из Коты. После второй выкуренной им сигареты появился автобус. Силанпа проголосовал, поднялся по ступенькам в салон, занял место в самом конце и принялся провожать неприязненными взглядами обгоняющие их автомобили по свободному в этот час шоссе.
Он сошел на Сто двадцать седьмой и почти бездумно пересел на маршрутку до Нисы. Силанпа понимал, что совершает глупость, но засевшие в мозгу увещевания Гусмана и накопившаяся тоска подталкивали его к дому Моники. «Гусман прав, мне будет еще паршивее, если я этого не сделаю», — оправдывался он перед собой. Ключи от квартиры лежали у него в кармане; он поднялся по лестнице на четвертый этаж и отпер дверь.
Вошел.
В квартире было пусто. То есть на самом деле пусто — не осталось ни мебели, ни одежды, ни вообще никаких признаков того, что кто-то когда-то здесь обитал. Сердце Силанпы болезненно сжалось от жуткого предположения — переехала к Оскару; подали документы на оформление брака и теперь живут вместе. К щекам прилила кровь, в глазах потемнело… Он уже начал было пятиться в уголок на ослабевших ногах, чтобы тихонько сползти на пол, как вдруг в дверь вошла она.
— Я знала, что ты придешь, Виктор, — сказала Моника, — только не могла угадать, сколько времени у тебя это займет. Я здесь теперь не живу, приехала, только чтобы выключить счетчик.
К удивлению Силанпы, свежее дуновение надежды заставило его прийти в себя.
— Моника…
— Ты сам велел мне перебраться в безопасное место. Видишь, я послушалась.
— Я думал, тебе грозит опасность, но, похоже, свалял дурака.
— Опасность грозит, когда любишь человека вроде тебя. Только теперь я поняла это.
— Моника, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю!
— Мне без разницы, о чем ты говоришь! Я знаю, что говорю я, а я говорю тебе, что ушла отсюда навсегда! Меня здесь уже нет, понятно? Я исчезла для всего, что это место значит для тебя и для меня! Исчезла из твоей жизни, понял ты наконец?
Силанпа почувствовал, как глаза его наполняются слезами, и решил лишний раз не позориться.
— Прости, мне лучше уйти… — Он повернулся к ней спиной и поплелся к выходу, веря всей душой, что сейчас Моника с повлажневшими глазами остановит его, они поцелуются, займутся любовью на ковровом покрытии пола, и одинокая жизнь завершится для него раз и навсегда, а мир после ужасного перебоя завертится снова. Но он ошибся. Вот он миновал входную дверь, добрел до лифта, а рука Моники, столько раз ласкавшая его, так и не легла ему на плечо. Дверь лифта открылась, он шагнул внутрь и нажал кнопку первого этажа, чувствуя, что жизнь кончена.
