Чугунов кивнул. Впервые в жизни он находился в суде. Вызов сюда для него был полной неожиданностью. Усыновив ребенка, он считал, что выполнил свой долг, и чувствовал себя чуть ли не героем. Он не бросил Ларису в беде, что, может быть, сделал бы другой на его месте, а добровольно нацепил на себя хомут отцовства хотя бы в материальном отношении. Он собирался написать заявление в бухгалтерию о том, чтобы ей переводили ежемесячно четверть зарплаты, и знающие люди объяснили, что на двух детей надо платить тридцать три процента, из которых Ларисе полагается половина, то есть шестнадцать с половиной процентов. В свое время Чугунов обещал Ларисе помогать и не понимал, зачем она обратилась в суд. Ведь раз он усыновил мальчишку, так это и ежу понятно, что тем самым он брал на себя определенное обязательство, а не просто на память себе записал в паспорт ребенка.
Но поведение Ларисы, вопросы судьи, ее недоверие обескураживали его. Он чувствовал, что выглядит сейчас каким-то мелким, лживым, каким не был на самом деле, и все вызывало в нем острую неприязнь к судье, женщине с поблекшим лицом, в темной вязаной кофте. Чугунов вызывающе сказал:
— Да, мы с Кольской работаем вместе. А какое это имеет отношение к делу? И почему вы мне не верите?
— Почему вы решили, что вам не верят? Просто суду нужны документы.
— Пожалуйста, — Чугунов достал из кармана пиджака паспорт, быстрым шагом пересек зал и положил его перед судьей на стол. — Вот отметка, что у меня есть дочь. Пожалуйста.
Токарь Ходыкин взял паспорт, полистал, снова положил на стол, сказал, ни к кому не обращаясь:
— Девять лет девочке… Небольшая еще.
— Видитесь с ней? — спросила учительница Туркина.
— Нечасто, — помолчав, ответил Чугунов. Стоило ли рассказывать, что встречи эти всегда проходят с осложнениями.
— А ваша дочь знает, что у нее родился братик? — снова спросила Туркина.
— Н-нет… И потом, ей рано знать такие вещи.
— Какие же? — вдруг заинтересовалась Туркина. — Вы что, считаете, что в факте рождения второго ребенка есть что-то компрометирующее?
— Вы неправильно меня поняли, — совсем растерянно сказал Чугунов. На самом деле ему и в голову не приходило сообщать такие вещи дочери. Он вообще их как-то не соединял в целое. Свою дочь и ребенка Кольской.
— И давно вы развелись? — спросила судья Архипова.
— Достаточно давно. Семь лет назад, — проговорил Чугунов и зачем-то глупо добавил: — Не сошлись характерами.
— Вот как! — тонко улыбнулась Туркина. — Судя по всему, ваш брак длился недолго. И что же, все эти годы вы жили холостяком?
Чугунову вдруг начало казаться, что его раздевают, сняли пиджак, галстук, рубаху, и он стоит перед всеми неопрятный, в несвежей майке, которую забыл утром сменить.
— Почему же холостяком? — подала голос Кольская. — Он был опять женат.
«Зачем она, — подумал Чугунов. — Неужели она считает, что я могу врать про Марианну?»
Судья Архипова встрепенулась и пододвинулась ближе к столу, старушки зрительницы зашептались, оглядываясь на Чугунова, а подруга Кольской погладила ее руку.
— Вам сколько лет? — спросила Архипова. — Тридцать два? Вольно, однако, живете.
Чугунов вспыхнул.
— В конце концов, почему вы вмешиваетесь в мою личную жизнь? — грубо сказал он. — Ваше дело определить сумму алиментов.
— Сумму определять нечего. По закону — двадцать пять процентов от зарплаты. У вас нет исполнительного листа на другого ребенка. А вот что касается личной жизни, то не такая уж она личная. За небольшой в общем-то срок — три семьи, и все поломаны. Двое детей без отца. Так ли уж это лично? Вот истица сказала, что вы обещали жениться на ней, а потом раздумали. Что за несерьезность!
— Неправда, я не собирался на ней жениться. У нас и разговора об этом не было. Мы взрослые люди, было увлечение. И все. Но раз ребенок… В конце концов, я ж согласен помогать ему.
— Ваше согласие не требуется, — сухо промолвила Архипова.
— Как не требуется? Я усыновил ребенка. Без моего согласия это сделать было б невозможно…
…Так же гуськом судьи спустились с помоста и удалились в совещательную комнату. Старушки начали шептаться, все время оглядываясь на сидевшего сзади Чугунова. Парни, воспользовавшись перерывом, торопливо ушли. А Чугунов, очень красный, смотрел на правильный профиль Ларисы Кольской и испытывал к ней чувство, близкое к омерзению. Он не понимал, зачем она обратилась в суд, если он, усыновив ребенка, тем самым принял на себя обязательство материальной помощи. Неужели она считает его за такого подлеца, который добровольно не даст ни копейки?.. А Кольская сидела неподвижно, очень прямая, и глядела перед собой. Подруга все гладила ей руку и шептала:
— Не волнуйся! Главное — спокойствие. Вот гад-то. Это ж надо!
Почему «гад», что «надо», ни та, ни другая объяснить не смогли бы. Ведь совершенно ничего не изменилось в Анатолии Чугунове за последние несколько месяцев с той поры, когда Лариса бегала на свидания и оставалась у него ночевать.
