Тогда он бросился бежать к своему бараку, размахивая узелками. Он бежал быстро, опустив голову, поднимая пыль, и, вбежав в сени, остановился на пороге, словно ударившись грудью о невидимую стену. Дверь комнаты была закрыта… Он взялся за ручку, подумал, прислушался и с силой нажал. В комнате была тишина давно покинутого жилья. Мавруши не было. Тогда он обернулся и увидел позади себя Протасова и Петю.
Протасов сказал:
— Ты обожди, Ахмед, обожди… Не торопись… Давай сядем. Вот так.
Протасов долго и мучительно подбирал слова, потом сказал:
— Видишь ли у твоей жены теперь другой дом.
— Другой? — обрадовался Ахмед. — Почему другой? Зачем доктор послал ее в другой дом?
— Дом твоей Маврушки теперь — на кладбище, — мрачно добавил Петя.
— На кладбище? Какой кладбище? Зачем кладбище?
— Не бегал бы, — уронил Петя.
— Видишь ли, — сказал Протасов, — три недели тому назад, твою Маврушку похоронили. Пойдем, сведу тебя на могилу.
Ахмед с мучительным вниманием прислушивался к тому, что говорил Протасов.
— Она — там, на кладбище? — спросил он и, оглянувшись, заметил: в комнате начинают собираться люди.
Он не слышал того, что говорили они ему, он знал только одно: его Маврушки больше нет. Зачем аллах создал смерть? Он тихо прошел за Протасовым сквозь толпу. Протасов повел его на кладбище. Когда они подошли к могиле, Ахмед упал на свежую насыпь, обхватил крест руками и завыл долгим, протяжным воем, и в этом вое слышал Протасов слова чужого, непонятного языка, чужую речь, в которой понимал только один смысл — человеческое страдание, и одно слово — «Марушка».
— Ну, брось, не надо… Что же теперь делать. Неустерег… Всеми нами аллах владеет… Всеми… Что ж надрываться…
Вдруг Ахмед умолк. Он поднял голову. Он что-то вспомнил и встал.
— Его арестовали? — спросил он.
— Кого? — удивился Протасов.
— Который убил.
— А кто убил?
— Терентьев.
Протасов промолчал, и Ахмед понял смысл этого молчания. Не взглянув ни на кого, он быстро, почти бегом, пошел туда, где жил Капитон. Он вошел в его комнату осторожно, как собака на охоте. За ним следовали Протасов и Петя.
Около барака, где жил Терентьев, столпились люди.
Терентьев сидел и ел борщ. Внешне он оставался как будто спокойным. Но от Протасова не ускользнуло, как изуродованное лицо его внезапно позеленело.
Мельком взглянув на Ахмеда, он продолжал обедать.
— Ты убил ее? — тихо сказал Ахмед. — За что ты убил мою Марушку?
Тогда Терентьев поднялся и отошел от стола, вытирая рукавом губы, запачканные жирным борщом.
— Врешь, басурманин, это — ты… Весь поселок говорит, что ты, — сказал он.
— Я? — сказал Ахмед и на мгновение умолк, пораженный столь неожиданным подозрением. Потом подошел вплотную к Терентьеву и продолжал:- Нет, ты мне скажи, за что ты убил ее? Ты убил — я знаю… знаю… ты меня не обманешь.
Что она сделала тебе, моя Марушка? А?
И вдруг завыл тем же воем, каким выл на могиле, и начал приговаривать те же непонятные слова. Потом умолк и снова начал допрос. В допросе не было ни злобы, ни вражды, а только — тоска, только — отчаяние. Терентьев опустил голову, и в том, что он опустил голову, был знак его признания. Тогда Ахмед побежал на здоровый двор, к доктору Туркееву. Еще из окна тот увидел бегущего Ахмеда и вышел к нему навстречу. Увидев его, Ахмед закричал:
— Тохтур! Тохтур! Он убил моя бедная Марушка, ей-бох… его арестовай надо, Туркеев откинул назад жидкие волосы и протер очки.
— Так… так, — забормотал он, — но, может быть, ты ошибаешься? — спросил он.
— Нет, он — Терентьев, я знаю, моя голова режь — он!
В глубине души Туркеев был рад, что убийца найден. Человек, уважающий законность, был удовлетворен. Но другой, сидевший в нем, заведующий лепрозорием, выражал неудовольствие. Заведующий лепрозорием не знал, что ему надо делать с убийцей.
— Все это так… я не возражаю, но прежде всего ясность: что прикажете мне делать с ним? — спросил он непонимающего Ахмеда. — Вам хорошо, батенька, а мне-то как? Впрочем, пойдем, посмотрим на этого разбойника.
Терентьев, охраняемый Протасовым и Петей, доедал котлеты, когда в барак вошел доктор в сопровождении Ахмеда. Терентьев встал.
— Что ж ты, батенька мой, наделал? Что ж это такое? Как это, батенька мой, ты дошел до этого?
Терентьев не отвечал. Туркеев опустился на скамью и принялся протирать очки. В его лице не было ни гнева, ни строгости, а только — усталость и недоумение.
— Каким же образом ты сделал это? Все-таки ты расскажи нам, за что ты задушил ее? Ведь у нас таких событий никогда не было. Ведь ты подумай только — какое пятно ты положил на лепрозорий. Всех больных опозорил.
Терентьев стоял, опустив голову. Туркеев выжидающе смотрел на него.
Потом вздохнул.
— Ну, скажи что-нибудь, неужели тебе нечего сказать?
— Виноват, доктор… Так вышло…
— Так вышло? — вдруг вскипел Туркеев. — Как же это «так вышло»? Как это людей убивать у тебя выходит?
Он сокрушенно поднялся и вышел, отдав распоряжение — оставить, на всякий случай, охрану. Но и без этого распоряжения прокаженные уже караулили Терентьева.
