Неизвестно, какое бы решение принял Туркеев в отношении убийцы, если бы на помощь не явились Протасов и Регинин. Они предложили Туркееву немедленно назначить суд.
Суд был назначен тут же. В его состав вошли: Регинин, Протасов и Кургузкин — все прокаженные.
Процесс состоялся в тот же день. Приговор требовал… смертной казни…
Суд мотивировал свое решение всеми обстоятельствами злостного преступления.
Убийца подлежал расстрелу.
— Позвольте, как расстрелять?.. Кто расстреливать — то будет? Чем расстреливать, если и ружья казенного у нас нет?
Этот вопрос озадачил судей. Протасов сказал:
— Нельзя же такому негодяю попускать… Что ж это такое?
— Да, я знаю, я понимаю вас, — сказал Туркеев, — но все-таки как же вы будете приводить в исполнение приговор?
Когда происходили эти прения, в кабинет Туркеева вошел Петя и сообщил: Терентьев, оставленный один в своей комнате, взломал ночью дверь и сбежал.
Его не укараулили…
Выслушав Петю, Туркеев разволновался. Он приказал начать розыски.
Терентьева, разумеется, не нашли. Он исчез навсегда.
На том и кончилось дело, названное Протасовым «об убиении прокаженным Капитоном Терентьевым прокаженной гражданки Мавры Климентьевой по первому мужу, а по второму — Мамедъяровой».
Скоро вслед за убийцей исчез и Ахмед. На этот раз он сбежал по причине, ничего общего не имеющей с фруктовой торговлей. Он поклялся Протасову найти убийцу Марушки.
Ахмед не являлся целый год, потом вернулся и занял ту же комнату, в которой жил с Маврушей. Он стал молчаливым и угрюмым. Он часто не слышал вопросов, которые ему задавали, и проявлял признаки меланхолии. Ахмед перестал даже жаловаться на «русских начальников» и больше не беспокоился о своей фруктовой лавке. С тех пор он не убегал в город и целые дни пропадал на могиле жены. Прежний деревянный крест он заменил крестом каменным и приладил к нему дощечку, на которой рукой Веры Максимовны было написано:
«Здесь покоится Мавра Мамедъярова. Мир ее праху». Два деревца, посаженные на могиле, выросли за год и окрепли. Ахмед же состарился за это время на целых десять лет.
В лепрозории ходили темные слухи, будто он достиг своей цели: будто он нашел Терентьева и привел в исполнение приговор суда… Но, быть может, это были только слухи…
Четверо из шестерых детей, живших на больном дворе, были больны проказой. Они не понимали еще значения этого слова. Им казалось: так надо.
Так надо, если их матери и отцы стонут по ночам. Так надо, если их матери в минуты гнева ругают их «прокаженными». Так надо… И самое слово «проказа» имело в детском обиходе такое же простое значение, как и все другие слова.
Почему им больно и почему они ходят в амбулаторию — дети не понимали.
С некоторых пор эти вопросы начали интересовать Ромашку Питейкина. Его отец был кузнецом и работал в лепрозорной кузнице. Он приучал к ремеслу своего сына, и Ромашка часто слышал от отца:
— Учись, будешь мастером. Кто знает, может, поправишься… выздоровеешь и уйдешь в город, а там надо знать ремесло.
Ромашку не интересовало будущее, как не интересовало и ремесло.
Он норовил убегать в степь, туда, где — «саранча», как называл он всех насекомых, и где весною так много цветов.
— Зачем уезжать в город?
Но однажды Ромашка спросил у отца:
— Почему в поселке два двора? Почему один — больной, другой — здоровый?
Тогда отец медленно отложил в сторону молоток, сунул остывшее железо в огонь и, удивленно взглянув на сына, сказал:
— Так надо. Там живут здоровые люди, которым нельзя жить на больном дворе. Здесь — больные, которым нельзя жить на здоровом.
И Ромашка впервые понял, что между людьми существует какая-то загадочная разница, не позволяющая им жить вместе. Зачем эта разница? Почему одни — нужные и недоступные, как Пыхачев, а другие — покорно — угрюмые, как отец? Ему стало жалко отца.
Ромашка пришел к заключению: есть люди грязные и чистые — потому существует и деление. Грязные живут на этом дворе, чистые — там.
И все-таки он спросил отца:
— А почему нам нельзя жить там?
Ему вспомнились чистые, белые дома на здоровом дворе, занавески на окнах — такой приятный, такой веселый двор.
— Они — врачи. Они здоровые, — ответил отец, — они должны нас лечить.
Нам нельзя жить там.
Ромашка все-таки не понял, почему людям понадобилось сделать такое деление. Почему живущие на здоровом дворе так редко показываются на больном и люди с больного двора не ходят на здоровый.
Но расспросить подробнее ему не удавалось.
Отец отвечал неохотно. Ему, по-видимому, неприятно было говорить об этом. И Ромашка думал.
Однажды отец опять сказал ему:
— Учись, может быть, выздоровеешь. Может быть, уйдешь в город… Хоть ты человеком будешь.
«А разве надо уходить в город? Разве так нужно выздоравливать? Разве необходимо жить как-то иначе» думал Ромашка.
Он имел неясные представления о том, почему отец и мать живут в этом поселке, вокруг которого за много верст нет ничего и никого.
Один или два раза отец рассказывал ему, как приехали они сюда. Почему?
