А они все уже стояли в ровную линию. Руслана – первая. За ней – Иван, сзади него – Дарья. И Дарья крепко держала Ивана за плечи, потому что он все пытался выйти из шеренги. Пытался отойти в сторону, дурак такой, дерганый идиотик, полоумный, зачем он пытался отойти, ведь ясно же, что его место здесь, что, конечно, нам всем нужно срочно пройти в кабинет и подставить медицинской сестре плечо под укол, а перед этим просто необходимо выстроиться в ровную линию, потому что так удобнее идти в одном направлении, так будет лучше, так будет проще, так будет порядок, а порядок – это когда все слушаются старших, старших по возрасту, по званию, по должности, неважно, тех, кто выше и сильнее, ведь они знают, как надо, как должно быть, они всегда всё знают лучше, они уже всё так хорошо придумали, всё придумали, всё.
И я пошел вслед за бабушкой и встал в конец шеренги, ведь именно там было мое место. И мне было хорошо, потому что перестала болеть голова, потому что вообще не было и быть не могло никакой боли.
И мы все как один ждали от нее приказа, и она стояла перед нами, высокая, стальная, мудрая, сильная, такая красивая.
Но вместо приказа я услышал:
– Зина.
Это опять он выступил, он, торчащий отовсюду, как выбившийся цветок из ровного букета, как неподстриженная ветка идеального кустика, как прыщ на гладкой коже, как фурункул. И мне больше всего на свете захотелось подскочить к нему и ударить, вцепиться в волосы, укусить, заткнуть его как-нибудь понадежнее, но я опасался выйти из строя, потому что это нарушило бы наш такой красивый порядок.
А он говорил:
– Зина. Ты же Зина. Ты по-настоящему девочка Зиночка, ты просто обычная маленькая девочка. Я тебя видел, ты ела конфеты.
И еще что-то говорил, такое же глупое и неправильное, и говорил все громче, и вырвался из Дарьиных рук, и шагнул вбок, и наш строй распался, и я схватился за голову, которая опять начала пылать и пульсировать, и с ужасом посмотрел в лицо бабушке, и увидел, что глаза у нее больше не стальные, а обычные, только очень испуганные.
А потом я посмотрел на нее, на большую Зиду, и увидел, что на ее месте стоит коротко стриженная девочка. Очень некрасивая. Очень грязненькая. Ничья.
Надо было к ней подойти и что-то сделать, но я не мог заставить себя шагнуть. И все, видимо, ощущали что-то похожее, потому что стояли на месте и неловко топтались. И даже Иван замолчал.
А потом я услышал песню. Колыбельную.
Пела Руслана. Низким, мелодичным голосом, тихо, еле слышно. Пела песню, которую я сам помнил с детства, с того времени, когда я жил еще с мамой и папой, а не с бабушкой. Пела и медленно шла к девочке Зине.
И на этих последних «баю-бай» она, Руслана, уже сидела на полу и держала на руках девочку. И пела, пела свое немудрящее «баю-бай». И это грязненькое злобненькое существо, подумать только, обняло Руслану за шею и совсем закрыло свои пустые страшненькие серые глаза. И так лежало, сцепив на Русланиной шее тощенькие ручки, а потом еще принялось довольно громко посапывать.
А Руслана пела все тише и тише, и совсем замолчала. И только иногда шипела тихонечко: шшш.
На нас, когда мы зашевелились и вразнобой стали к ней подходить.
На шумных испуганных родителей с еще более шумными детьми, которые по очереди появлялись то из одного, то из другого кабинета.
На маму Ивана, заплаканную и опухшую.
На своего отца, очень удивленного и виноватого, с каким-то нелепым, по-детски нахмуренным лицом.
И все слушали ее «шшш» и затихали, и девочка спала и не просыпалась.
И еще долго, очень долго Руслана качала эту девочку и прижимала к себе. А потом медленно и осторожно положила на скамейку и тихонько сняла со своей шеи ее ручки. И девочка все спала.
И мы, еле ступая, все пошли к выходу – молча. И когда я почти дошел до лестницы, то оглянулся.
И увидел, что на скамейке больше нет никакой девочки.
И мы все прошли в открытый гардероб, и разобрали, немножко толкаясь, свою одежду, и тихо друг перед другом извинялись за то, что толкаемся. И вышли нестройной толпой через открытые двери в колючую и свежую зимнюю ночь.
– И долго нам идти еще?
– Настырный, ну что ж ты такой настырный. Вот сюда поворачиваем, сейчас все будет.
– Я, конечно, прошу прощения, Дарья, но зачем ты меня посылала в библиотеку, если все равно собиралась разговаривать с ее соседями и даже с директором кладбища?
– А затем, Ванюшечка, что мне нужна была точная дата ее смерти. Ну и вообще, информация – сила, если ты еще не знаешь.