Когда он про полицию сказал, я вдруг начал смеяться. Не смеяться даже – ржать как конь.
И сквозь собственное ржание услышал Руслану:
– А где наши родители?
– Да откуда же я знаю, – это лысоватый, – где ваши родители. Спят наверняка по домам. А вы просто хулиганы, вы как вообще забрались сюда? Впрочем, мне, кажется, это неинтересно. Встали, вышли по-быстрому, я кому сказал.
– Знаете что, – это Иван. – Я никуда отсюда не пойду, пока не увижу свою маму. Я выйду отсюда только вместе с мамой, это понятно?
– Мама! – кричит лысоватый. – Маму тебе! Шпана! Щенок недоделанный! Я тебе сейчас устрою маму! Вот тебе мама!
И шарах Ивану кулаком в глаз. Быстро так, не размахиваясь.
И у меня голову как будто в кипяток окунули. Девчонки визжат, бабушка кричит, этот Иван такой стоит удивленный, ладонь себе к глазу прижал, а у меня вся голова пылает. Ну не может же такого быть потому что – взять и ударить ни за что. Это так же невероятно, как ожившие покойники. Это еще хуже, чем кусачая девочка. Потому что он же взрослый, значит, должен быть разумный. А он взял – и в глаз.
И я так на этого лысоватого и кинулся, с пылающей головой. Понятия не имею, что я хотел сделать, я же драться совсем не умею, вот вообще. Но я кинулся и, кажется, громко вопил, и в глазах все побелело от жара, и я схватился за что-то руками, за его одежду, что ли.
И вдруг увидел, что нет никакого лысоватого. А есть бабка из гардероба. И я держу ее двумя руками за вязаную кофту.
И я зачем-то заорал:
– Пошла прочь!
И отпустил ее мерзотную кофту. И тут же опять заорал, потому что бабка вцепилась мне в волосы.
– А вот тебя, – ласково так мне, – вот тебя первого на педикулез и проверим. Вот и проверим тебя сейчас. А ну ниже голову, ничего не вижу! Отрастили волосьев, тьфу, смотреть-то противно, не отличишь, мальчик или девочка, да и нечесаные, прям вон колтун, неудивительно, что вши у вас заводятся, стой смирно, сказала!
И я опять заорал, вот совсем не в тему:
– Да я нормально причесываюсь! И голову мыл вчера!
Будто как раз это сейчас и актуально. Мыл ли я вчера голову.
И, главное, пытаюсь ее от себя отпихнуть – и ни фига, бабка как из гранита. А она все шарит у меня в волосах пальцами, кожу царапает. Резинку с хвоста содрала, бросила на пол.
– Аж короста на вас, – говорит. – От грязи. Грязи-то наросло, вот чума-то где.
И как дернет! И еще раз.
Голова у меня и так пылает, а тут еще за волосы дергают. У меня вообще в глазах все замелькало. Поэтому я дальше какое-то время все воспринимал как будто покадрово. Покартиночно. Как в комиксе. В чернушном и омерзительном до рвоты.
Вот я толкаю бабку в толстую грудь.
Вот я вижу в ее пальцах собственные выдранные волосы.
Вот я вцепляюсь своими пальцами в ее лицо.
Вот у меня с боков бабушка и Руслана, они тоже толкают бабку.
Вот они оттаскивают от меня бабку за плечи.
Вот бабка вцепилась в волосы Руслане и дерет их из ее головы.
А вот бабка уже не бабка, а та уборщица в синем халате и со шваброй, и этой шваброй она тычет прямо в мою бабушку, в ее живот.
А вот уборщица уже не уборщица, а она. Зида. Зинаида Васильевна, взрослая, с седыми стрижеными волосами, гнусная, грозная, страшная.
И тут у меня наконец все опять замедлилось до нормального темпа.
Она, большая Зида, просто стояла и смотрела на нас. На всклокоченных, встрепанных, перекошенных, местами даже окровавленных (у Дарьи кровь так толком и не остановилась). Смотрела своими высасывающими глазами и молчала.
А потом ласково так прогнусавила:
– Ну? И что вы здесь устроили? Бойцы.
И еще, помолчав:
– Вам всем нужна срочная медицинская помощь в стационарных условиях. Я немедленно вас оформляю. А пока быстренько все в прививочный кабинет. На укольчик. В шеренгу выстроились, руки за спину и марш.
И я еще подумал своей пылающей головой – а вот фиг ты нас в шеренгу построишь. Черта лысого ты нас куда-то поведешь. Потому что нас много, а ты одна, и вот как ты с нами со всеми справишься, а?
И тут же почувствовал, что меня толкают в спину.
– Ну, чего встал, чухало? Сказали выстроиться, значит, выстраивайся, горе ты мое горькое!
Это сказала бабушка.
И я обернулся к ней, и горящая моя голова стала больно пульсировать, как будто кто-то бьет железной палкой по ней изнутри. Потому что глаза у бабушки были точь-в-точь как у Зиды. Стальные и сосущие. Высасывающие жизнь.
– Давай сюда, что ли, – сказала бабушка гнусавым голосом и дернула меня за рукав.