– И то, что я раздобыл в этих газетных подшивках, пригодилось?
– А как же. Мне ж все сгодится. Я ж у вас чертов гений и суперский организатор, не догадывались?
– Дарья, ты очень крутая, я всегда это знала. В глубине души.
– Калинка, а ты вообще. Хватит уже. Короче, бесхозных покойников обычно кремируют. Но у нашей красавицы была наследница, внучка двоюродной сестры. И эта тварь, короче, написала завещание: типа, если ты, госпожа стоюродная племянница, похоронишь меня честь по чести на этом вот самом кладбище, то тебе достанется моя квартира, а если сожжешь – фиг тебе с репейным маслом, ни хренушечки не получишь. И все заверила как надо, не поленилась к нотариусу сходить. Ну и вот, ну и в итоге Зида вот тут вот и лежит.
– А вот это вот не ее могила?
– Настырный, остынь и следуй за мной. Короче, я нашла и племянницу, и соседок этой Зиды, которые помогали устраивать похороны, и да, ходила к директору кладбища, и это, кстати, было самое противное, потому что я ему, кажется, понравилась.
– Неудивительно. Тебе эти твои зеленые пряди очень идут.
– Калинка, хорош мне льстить.
– Дарья, мне очень странно это говорить, но ты сейчас на редкость хорошо выглядишь.
– А обычно, значит, плохо? Цухлов, напомни, я тебе дам мастер-класс по комплиментам. Возьму недорого. Пряди, если честно, планировались как синие, но мои цыганистые волосы хрен осветлишь. Они осветленные – желтые, ну и вот…
– У тебя что, цыгане в роду были?
– Прабабушка. Позолоти ручку, Настырный, я тебе нагадаю долгое семейное счастье с Калинкой. Шучу, Калинка, нечего на меня замахиваться, шучу я. То есть да, прабабушка была на самом деле, но гадать я не умею, и вообще все это чушь.
– А чего она гореть не хотела? Какая разница, что будет с твоим телом после смерти? Это же все равно уже не ты.
– Русланчик, я же тебе объяснял. Заложные – они любят, чтобы вода, чтобы пить, чтобы воды побольше. Их по-хорошему вообще бы в пруд или в болото, но это сейчас как бы незаконно, а тут земля глинистая, влажная…
– Хватит, меня сейчас стошнит. Я как представлю, что она тут воду пьет…
– Я бы тоже не хотел, чтобы мое тело сжигали. Хотя гнить мне, с другой стороны, было бы неприятно.
– Иван, это всего лишь тело, это уже не ты! Тебе бы не было неприятно, тебе бы было никак!
– Детки, не ссорьтесь. А то бабу Зиду позову. Вот! Вот она, кстати.
– Как живая на фотке. Сейчас железный штырь достанет.
– Так. И что нам теперь делать?
– Скамеечку видишь, Ванюшечка? Садись и чувствуй себя как дома. Так, все достаем еду из рюкзаков и на столик выкладываем.
– Фу, она что, ее есть будет?
– Понятия не имею, но Егорушка утверждает, что так положено.
– И тогда она не оживет снова и больше никого собой не перезаражает?
– А я знаю? Но мы попробуем что-нибудь такое сделать. Раз ее никто не поминает, то мы возьмем и позапоминаем.
– Правильно говорить – помянем.
– Спасибо, умник ты наш газетный.
– Кстати, о газетах. Я вот принес, вдруг вы не читали.
– Самое время, Иван, честное слово. Ого! Опять эпидемия? Риали?
– Дай, можно? Ого! «Неизвестный вирус… пострадали несколько посетителей детской поликлиники города… возможны последствия… главный врач городской больницы… не исключено, что снова бла-бла-бла закупаться масками и санитайзерами». Так это что, все-таки вирус?
– Я полагаю, им просто нужно было придумать рациональное объяснение того иррационального происшествия, которое произошло с нами и нашими родителями в стенах медицинского учреждения после его закрытия.
– Ванюш, в словах не запутался?
– Да чего ты к нему цепляешься. Ты же поняла, что он сказать хотел.
– Как ваши родители, кстати?
– Ну, папхен неделю провалялся с температурой, потом ничего.
– А командует по-прежнему? Моя мать иногда вот очень странная. На мелких орать начала, меня за зеленые волосы чуть не вздернула. Потом в себя приходит, извиняется, но, блин, вообще ж не было такого раньше.
– Папхен пару раз пообещал меня выпороть.
– Фига себе!
– Ну это же недолгие приступы, пройдет, да? Я думаю, просто нервное потрясение. Ты бы, Егор, ты бы вот если бы очнулся поздней ночью в закрытой поликлинике и ничего бы не помнил, ты бы тоже нервно потрясся.
– А я и так трясусь. За бабушку. Но она вроде ничего.
– Моя мама в течение десяти дней была на больничном и чувствовала себя неважно.
– Не орет на тебя, нет?
– Так, как орала в поликлинике, – нет, такого больше не случается. Она не повышает голоса и не говорит тех слов. Но иногда начинает молча смотреть, и губами шевелит, и морщит лицо, как будто хочет сказать что-то неприятное и не решается. Мне от этого очень не по себе.
– Ну ладно, давайте об этом потом, а пока – все еду выложили? Ванюш, это что за коричневые загогулины?
– Это плюшки, просто я их несколько сжег.
– Ты не несколько, ты их все сжег, пекарь.
– Иван, не слушай ее, она сама в жизни ничего не испекла, вот и завидует.
– Я не испекла? Вот этот хлеб видели? Я его сама сделала! На живой закваске!
– Слушай, как я этой закваске не завидую.
– Настырный, ну хорош. Дальше что надо делать?
– Что-что. Есть это все. Но не все, а часть тут оставить. Это будет совместная трапеза типа.