Мы с отцом пересекали в карете благоуханный летний лес, который, пережив жуткий удар палящих лучей, теперь ласкался в мягком солнце, открывая ему изумрудную листву, которая полнилась соками, струившимися в крохотных жилках. Отцу было очень важно в этот день поспеть вовремя. Он то и дело поглядывал на циферблат своих карманных часов, тех самых, с трещиной посередине. Раскол, напоминающий своей формой раздвоенный змеиный язык, удивительным образом ничуть не мешал родителю проверять, укладываемся ли мы в заложенный срок.
Я заглядывался на мельтешащие перед моими глазами стволы, пока мы не выехали на открытую равнинную местность близ деревушки без какого бы то ни было внятного названия.
Люди уже собрались у небольшой каменной церквушки, возведенной здесь в незапамятные времена. Меня привлекала наивная и первозданная кладка камня, устроившая стихийный узор мазков-кирпичиков.
Избрать такое место для венчания было так в духе моего кузена, что у меня сложилось впечатление, что я уже с доскональной точностью пережил это событие. Мы еще не вышли из кареты, а Франсуа уже вышел нас встречать, оторвавшись от толпы его приятелей, которые горячо и от всего сердца чествовали жениха.
Франсуа де Ботерн весь светился от счастья в тот день. Мы обнялись и поцеловались, едва-едва я спрыгнул с высоких ступенек на землю. С моих уст сорвалось одинокое едкое шиканье, как будто его объятие причинило мне боль.
Кузен тотчас же боязливо отступил назад, всерьез испугавшись собственной грубости ко мне.
– Ничего, – отмахнулся я и улыбнулся будто бы сквозь боль. – Просто будь поосторожней. Я еще не совсем оправился.
– Прости, ради бога, прости, Этьен, – сразу же забормотал он, положа руку на сердце. – Я просто очень рад, что ты приехал, до последнего не знал что и думать… Я получил твое письмо, и я просто теряюсь…
– Мы не властны над нашим прошлым, – вздохнул я.
Франсуа кивнул и потер затылок, оглядываясь через плечо.
– Мне правда очень жаль, – сглотнул кузен, заглядывая мне в глаза, и этот пронзительный взгляд больно полоснул мою душу.
То откровение, которое способны передать глаза, но не слова, заверило меня абсолютно точно и безоговорочно – кузен искренне не желает ничего, кроме мира и примирения. Мне стало совестно, но ничего не мог поделать с холодом в своем сердце, где я не мог отыскать прощение за отнятое у меня.
Почему мой благородный кузен не додумался хотя бы утаить, что именно его рука спустила курок, забравшая жизни моих питомцев? Вдруг тогда бы я оставил свою злость, свою обиду и прочее проявление собственной трусливой слабости?
Но Франсуа не оставил мне выбора. Праздник продолжался своим чередом. Мне рассказывали о каком-то особом значении именно этого местечка для его невесты, Джинет, но, правда, я все прослушал.
Пусть Бог будет судить меня, но мне было уж точно не до сентиментальных подробностей этой безродной, право, зажиточной девчушки со здоровым румянцем и упругими кудряшками темно-каштановых волос. Будь я хотя бы врачом, меня бы беспокоили веснушки на ее вздернутом носике и лбу. Все свидетельствовало о болезненной чуткости юной особы к солнцу.
Но, право, мне было абсолютно плевать, как долго эта чудная Джинет будет хранить свою вполне посредственную красоту.
Гости только прибывали, создавая толкотню и непрекращающийся гомон из представлений, вежливостей их светлостей и благородий. Одна карета мне запомнилась особенно сильно – она была запряжена пятью роскошными скакунами с широкой грудью, крутой шеей и длинными ногами. Лошади вели себя под стать своей великолепной наружности и давали волю своему нраву, не слушая жалкий лепет кучера.
Когда стало ясно, что остановить карету окончательно пока что не предоставляется возможным, слуги решились открыть томящегося пассажира на свой страх и риск, игнорируя, что животные порываются туда-сюда и притом вразнобой.
Боязливо оглядываясь на них, долговязый паж подавал руку, позволяя гостям сойти из этой злосчастной кареты.
Вышедший толстоватый мужчина в расшитом камзоле обтирал кружевным платком свое раскрасневшееся потное лицо.
Здоровяк прикрикнул на кучера и нерадивого пажа, что меня позабавило до глубины души.
– Вас, смотрю, что-то забавляет, месье? – обратился он ко мне с удивительным добродушием в голосе.
Я оглянулся, нет ли подле меня отца, либо же Франсуа. К моему большому счастью, представить меня было некому, и посему я с большой охотой занялся этим сам.
– Граф Этьен Готье, ваше благородие, – молвил я, положа руку на сердце.
– Граф Арно де Боше, – мужчина ответил мне поклоном. – Смотрю, нынче я, как и все явившиеся, удостоен большой чести? Так вот как выглядит сын Оноре?
– А каким же вы меня представляли, граф Боше? – удивился я, даже польщенный таким вниманием к собственной персоне.
– По правде, так и представлял, – улыбнулся здоровяк, оглядывая меня с ног до головы, – вы в самом деле похожи на своих благородных родителей.
