– Правда, месье? – оживился я пуще прежнего. – Благородные родители – большой дар, но и большое бремя! Вы весьма недурно сказали, граф де Боше, очень красиво! Позвольте я покину вас с тем, чтобы взять бокал и выпить эти прекрасные слова!
Мы раскланялись и разошлись, кажется, оба оставшиеся безмерно довольными выполненным долгом к светской беседе.
Здоровяк де Боше, скорее всего, безо всякого на то умысла, вернул мои мысли к непосредственной цели моего визита.
Мне все не терпелось поговорить с кузеном наедине, но царящее вокруг оглушало и сводило с ума и ставило мне задачку отнюдь не из легких.
Громкий раскатистый смех показался мне хуже любого лая, который мне доводилось слышать. Я в ужасе озирался на мужчин, что явно были пьяны, по-свойски и от большой радости толкали друг друга, а я боязливо сторонился этого общества.
Когда я проглядывал промежутки меж многих расшитых камзолов, белоснежных блуз и сорочек, я встретился с кузеном взглядом. Право, он оказал мне существенную услугу, когда отложил свой бокал, вытер губы и направился ко мне.
– Нам надо поговорить, брат, – бросил я кузену в ответ на его вопросительный кивок.
Франсуа уже выпил, и выпил знатно, но его едва ли могло сморить за пару часов. Он был крепкий малый, и потому его разум оставался достаточно чутким к тому, чтобы расслышать в моем голосе всю серьезность моего тона. Правда, я напряг голос настолько, что не смог сделать его по-настоящему суровым или сколько-нибудь жестким.
Франсуа был истинным хозяином торжества, и ему единому повиновалась вся прислуга, бегающая на этом гулянии.
Я молча наблюдал, как кузен использует собственную власть, точно такой же инструмент, как долото или молот. Мне понравился жест, когда кузен кивнул и тем самым отдал поручения своим людям, явно желая, чтобы праздник продолжался и в отсутствие жениха.
Кузен был лишен моего природного пустословия, и его движения, короткие, четкие и понятные, были лучшими тому иллюстрациями.
Другим жестом он пригласил меня проследовать в охотничье шато, что стояло, распахнув двери и окна настежь.
Мы зашли со двора и оказались в просторной столовой. Комната показалась нам обоим слишком «проходной» – мы не успели и переглянуться меж собой, когда грохот посуды заслышался где-то совсем близко. То была рослая краснорукая кухарка, которая несла громоздкую посуду, и путь ее лежал в непременной близости к столовой.
Не обмолвившись ни словом, мы с кузеном решили избрать иное местечко для разговора по душам и поднялись по деревянной лестнице наверх, вдоль охотничьих трофеев.
Под ногами тоскливо поскрипывали доски. Со стен на меня пялились безобразные высушенные головы, уродливые и кривые. Стеклянные глаза таращились из-под сухих век. Проплешины и редеющий мех делали их вовсе не предметом гордости.
Франсуа же, вероятно, не был ничем смущен во время нашего восхождения.
То ли для меня лестница оказалась слишком крутой, то ли попросту захватывало дух от грядущего и неведомого даже мне. Проходя последнюю ступеньку, я несколько задержался, опершись о перила, и, положа руку на грудь, сделал несколько глубоких вздохов, приминая воротник.
Франсуа обернулся на меня через плечо – моему крепкому кузену, разумеется, все было по плечу, даже в такой духоте какая-то лестница вовсе не была подвигом. Мой спешный жест заверил его, что все хорошо. Я выпрямился, и мы прошли в комнату, больше всего похожую на гостевую спальню.
Занавески трепетали от дуновения ветерка, который веял нежной прохладой.
– Да? – спросил Франс наконец, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к стене, рядом с окном.
– Я давно хотел поговорить об этом, – произнес я, прикрывая дверь.
– Нет-нет, оставь, – попросил меня кузен. – Иначе будет нечем дышать.
– Франс, боюсь, ты еще скажешь спасибо за это, – произнес я и, вопреки просьбе кузена, закрыл дверь.
Кажется, он начал постепенно осознавать, дело какого порядка нынче намечается.
– Что стряслось? – хмуро спросил он.
Я глубоко вздохнул и, пройдясь к дивану, жестом приманил к себе кузена, а он все не решался подойти. Мне стало несколько досадно, что я уже с этого момента насторожил двоюродного брата своим поведением.
– Что ж… – вздохнул я, вынимая из внутреннего кармана жилета сложенное несколько раз письмо, и положил его рядом с собой.
Если Франсуа раньше имел хоть какие-то догадки, сейчас его недобрые подозрения укреплялись с каждой минутой. Он метнулся, схватил листок и резко развернул его, едва не разорвав.
Я сложил руки замком, откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу. Кузен бросил короткий взгляд на меня и развернулся таким образом, чтобы солнечный свет, лившийся от окна, освещал написанные мною строки.
Я был готов предоставить кузену хоть целую вечность, и даже больше. Все это время я бы покорно ожидал его, сидя на диване, превозмогая духоту, которая наполняла комнату. При том, какой я нелюбитель нудных ожиданий, это доставило мне немало удовольствия.
Глаза моего кузена забегали часто-часто по неровным строчкам моего почерка, но, я думаю, он прекрасно улавливал суть.
