– Я делаю, что могу! Тут все заржавело! – бормотал я, борясь со старым закостенелым механизмом.
Недовольство Слепыша осело горячим дыханием в руку.
Наконец я справился, и ключ повернулся с омерзительным скрежетом, который до сих вызывает у меня мурашки. Замок разжал свою пасть, и я распутал цепь. Дело оставалось за малым.
– Береги себя и не делай глупостей, – пробормотал я, трепля седой загривок.
Слепыш дал мне обещание, и оно так же окатило мое плечо жарким дыханием.
– Ага, – кивнул я, отпуская его.
Он взбежал мелкой рысью, переваливаясь с одной косолапой ноги на другую. У самого выхода на божий свет он боязливо осмотрелся по сторонам, и лишь тогда удрал.
Я не собирался провожать его взглядом. Вместо этого я поспешил запереть выход из траншеи, чтобы молодняк не ускользнул.
Возвращаясь к лестнице, я услышал какой-то незнакомый до этого мгновения звук. Звонкая стрекотня быстро заполнила тишину. Это был тот самый злющий пес. За эти долгие годы я не слышал ни разу, чтобы зверье издавало что-то подобное.
При всей романтичности моей натуры я не рехнулся до такой степени, чтобы очеловечить каждый порыв обитателей зверинца, но как описать этот издевательский прерывистый звук, как не смех, – других идей не было.
– Тебе не светит, – с самодовольной улыбкой я подошел к клетке.
Долговязая зверюга смотрела на меня не мигая и затем резко тряхнула головой, содрогнулась всем телом, вновь издав короткий смешок.
– Серьезно, – холодно произнес я, – Слепыш славный и покладистый. Он заслужил побродить на воле на старости лет. Мы оба ему сильно обязаны. Потому он на воле – он не доставит проблем ни себе, ни нам, и в этом я готов поклясться на распятии. А когда у тебя еще зубы не прорезались, ты уже намеревался загрызть весь молодняк!
Кажется, зверь то ли чихнул, то ли в самом деле хихикнул.
– Будь здоров, – произнес я и на всякий случай проверил, исправно ли топят.
Жар печей успокоил мое сердце – опасаться за тепло не приходилось. Тем временем зверь отошел в дальний угол, и я его понимал: кому будет приятно, если вменять ему в упрек заслуги предков? Конечно, эта тварь затаила на меня обиду, это было мне так же очевидно, как и то, что зверье сменит гнев на милость, едва настанет час кормежки.
Поднявшись наверх, я хотел провести хотя бы несколько минут за чтением, но когда я увидел, что из-за приближающейся утренней зари нет никакой нужды в источнике света для чтения, я все же решил предаться сну.
Меня разбудил пронзительный звук и ритмичный тихий скрежет.
– Что такое? – сквозь сон бормотал я, проводя рукой по лицу и насилу садясь в кровати.
Это был Алжир. Он сидел на окне и настойчиво скребся лапой о стекло. Я закатил глаза и, проведя рукой по затылку, попытался размять скверно затекшую шею.
Порыв все же покинуть постель был скоро прерван удивительным осознанием того, что окно-то открыто, и Алжир может преспокойно выйти на прогулку безо всякой посторонней помощи, и в общем-то никакого толку меня будить у него и не было. И тем не менее кот настойчиво и громко мяукал.
– Да боже ж ты мой! – Я рывком поднялся с кровати, и пока подходил к окну, в глазах потемнело.
Пришлось подождать, чтобы кровь вновь прилила к глазам, которые, как говорил “Стефан”, возможно, прямо сейчас дрожат. Я прислонился лбом к холодному стеклу и ждал, когда смогу вновь видеть.
«Бедный Слепыш…» – подумал я, пребывая лишь несколько мгновений в такой темноте, которая была спутником моего любимца и в раннем детстве, и на старости лет.
Наконец я прозрел.
– Ну и что ты орешь? – спросил я, поглаживая Алжира.
Мои брови резко свелись. Я наспех сбежал вниз, натянув на босые ноги сапоги и накинув на плечи сюртук.
– Ваша светлость, какое счастье, что вы уже проснулись! – всплеснули руками две служанки Святого Стефана.
– Да уж, счастье неописуемое, – усмехнулся я и, протерев глаза, оглядел всех троих.
Помимо двух служанок тут был, собственно, тот, кто заставил меня с такой поспешностью покинуть постель и сбежать едва ли одетым. Мальчишке было около восьми лет. Кудрявый блондин внимательно озирался по сторонам, растирая руки в это промозглое весеннее утро. Кроха глядел широко открытыми голубыми глазами, хлопая светлыми, почти незаметными ресницами, переводя взгляд то на служанок, то на меня. Его щеки раскраснелись, свидетельствуя о долгом пребывании на холоде. На мальчике была теплая шерстяная куртка, а за плечом мешок, сродни какому-то солдатскому.
– Как тебя зовут? – спросил я, присев на корточки перед мальчишкой.
Он прищурился на странный манер и, кажется, глядел не в глаза, а чуть ниже.
– Он не проронил ни слова, ваша светлость, – доложила одна из служанок.
– Вот как? – Я повел бровью.
Мальчик вновь принялся вертеть головой, и тут зародилась догадка о причине его непоседливой вертлявости.
– Откуда он? Кто привел его? – спросил я, поднимаясь во весь рост слишком резко, и колени благодарно стрельнули.
– Вот право, без понятия, граф, – залепетала служанка. – Он бродил по саду близ госпиталя, озираясь по сторонам. Видать, с деревни кто отправил малютку.
