Уже тогда я был счастлив, что Господь милосердно послал мне эти летние вечера. Оглядываясь назад, я все же считаю, это было самое счастливое лето в моей жизни.
Лето 1763 года выдалось настолько благодатным, что вынудило меня больше проводить времени на свежем воздухе, и речь идет не только о моих вечерах на веранде шале за беседой в кругу моих друзей-«Стефанов».
Днем я решился больше уделять времени прогулкам, что активно рекомендовал пациентам, которые имели возможность передвигаться сами без какой-либо посторонней помощи.
Эти прогулки, конечно же, очень полюбились Лю. К тому времени, когда жаркий июль уже догорал, предвкушая плодоносный август, мой мальчик очень скоро стал всеобщим любимцем.
Хоть было и очевидно мое расположение к Лю, на мое удивление, никаких слухов не ходило, ну, или я был для того не слишком уж и любопытен.
Недуг Лю, его глухота и немота, быстро породнил его с подопечными Святого Стефана, и посему никто не мог попрекать мальчика моей милостью.
Лю оказался до глупого жизнерадостным ребенком. Он продолжал бегать туда-сюда по всему госпиталю, иногда опускаясь на четвереньки, когда надо было взбежать на лестницу.
Однажды сидя в своем кабинете, я услышал приближающийся частый топот и увидел пробегающего Лю через открытую дверь. Лишь мельком блеснула его златокудрая голова и тотчас же исчезла.
Опустив взгляд на бумаги, я услышал, как дверь очередной каморки открылась, и потом я никак не ожидал, что мой мальчик заявится на порог моего кабинета.
Я отложил перо и закрыл золотую чернильницу-рыбку, что стояла мне по правую руку, и она задорно звякнула своей крышкой.
– Иду, иду, – заверил я, поднимаясь из-за стола и уже держа связку ключей наготове.
Лю подвел меня к той самой каморке, о которой я и думал, что меня в общем-то удивило. Это была деревянная дверь, покрытая лаком. Хранимое за ней белье и подушки покоились ровными рядами на длинных дубовых полках.
Смутило меня то, что я точно распоряжался держать эту дверь открытой. Однако Лю упрямо схватился за изогнутую ручку из латуни и принялся толкать ее.
Тут я окончательно запутался, потому что дверь отворилась, и мальчик ее тут же закрыл, даже не заглянув туда.
– Открыто, – произнес я и, разведя руками, пытался угадать, зачем же он вообще привел меня сюда.
Мальчик надул щеки и выразительно посмотрел на связку ключей, потом на меня, как будто бы уже злясь моей тупости.
– Да вот же, – сказал я, открывая дверь. – Открыто!
Лю ухватился двумя руками за дверь и захлопнул со всей силы, аж подняв шум в коридоре.
– Так… – Я отдернул свою руку, боясь сделать еще какую-то глупость.
Лю уже откровенно был недоволен мной и настойчиво мыкнул, что случалось с ним очень редко.
Кажется, у меня была последняя попытка как-то оправдаться перед ним.
– Так, погоди, кажется, понял, – произнес я, выискивая в связке нужный ключ.
Лишь когда я плотнее прикрыл дверь и повернул ключ, как раз напротив, запирая дверь, лишь тогда Лю, безумно довольный собой, с большой радостью навалился на ручку и принялся так рьяно ее дергать, что я испугался, что замку точно уже несдобровать.
– Действительно, иначе неинтересно, – усмехнулся я, и, погладив сына по голове, отправился обратно в свой кабинет.
Август радовал пылающим великолепием крон.
Не помню, чтобы я когда-то так много гулял. Мы взяли карету с открытым верхом: Лю безумно нравилось глядеть вокруг по сторонам, и я смотрел на обрушившуюся на нас пестроту нашего чарующего волшебного леса и всем сердцем разделял то детское очарование, которое всецело овладело моим славным отпрыском.
В деревне нас узнавали почти сразу, и я был счастлив, по-доброму и беззаветно счастлив, видя эти глаза, выглядывающие из-под шляп, которые бедняки спешно стягивали со своих загорелых голов и с благоговением засматривались на нас с мальчиком.
Лю быстро полюбились вылазки в деревню. Мой любопытный мальчик подходил к домам, особенно с каменной кладкой, и с большой охотой и трепетом касался неровностей.
Я прогуливался по главной, ну, и, если честно, единственной улочке, когда Лю вновь подбежал ко мне, дергая меня за рукав.
По привычке рука сама собой стала искать связку ключей, которая осталась висеть в бюро кабинета. Слава богу, Лю не просил открыть или, как приключилось совсем недавно, закрыть дверь. Сейчас мальчику нужна была не помощь, но внимание.
Лю опустил мою руку на особенно полюбившийся ему угол каменного дома, и мягкий притаившийся мох осторожно защекотал ладонь. Кажется, сын был оскорблен недостаточным моим восторгом и стал при мне прощупывать старый камень, сколотый и шершавый от лишайника.
– Будем почаще выбираться сюда, – усмехнулся я, поднимаясь в полный рост и чуть потянувшись – моя спина тихо ныла еще с дороги.
Эта чудаковатая привычка ощупывать приглянувшиеся штучки показала себя дважды за прогулку. Второй раз Лю очаровала скромная лавочка резчика. Мальчик взял фигурку медвежонка и с огромным любопытством разглядывал ее с пристальностью еврейского ювелира, пока я стоял чуть поодаль, подставляя свое бледное лицо щадящему вечереющему солнцу.
