Пока служанка тараторила, я обхватил себя рукой поперек, а второй зажал рот и, сам того не замечая, пребольно прикусил костяшку.
Я прервал сердобольную докладчицу жестом.
– Хорошо, хорошо, я о нем позабочусь, – пробормотал я, потирая свой щетинистый подбородок, еще не имея на руках никаких доказательств, кроме простого совпадения сроков.
Я вновь обратился взглядом к мальчику, наклонившись к нему и подав руку.
Он охотно взялся за нее, и мы пошли к дому, где на пороге нас ждал Алжир, торжественно и победоносно взирая на меня, плавно взмахивая пушистым черным хвостом.
Я решил провести обследование ребенка у себя дома. Сразу же были отданы поручения нагреть воды. Мальчик, очевидно, продрог. Лишь Господу было известно, сколько времени этот крохотный странник блуждал по размытым неровным дорогам, которые лукаво уводили в топи и дремучие дебри.
Пока слуги готовили ему воду, мы сели в столовой пить горячий чай с печеньем. Малютке безумно полюбилось угощение, но верно дело не только в славных и безоговорочных заслугах моей кухарки: боюсь, кроха просто оголодал.
– После ванны будет полноценный обед, потерпи немного, – произнес я, отряхивая с краешков губ крошки.
Он не слышал, но кивнул. Ребенка быстро заняло убранство моего дома. Его живой и любопытный взгляд перекидывался с картины на картину, очень скоро гостя заняла моя коллекция препаратов, выставленная в столовой.
Речь шла о цельном скелете змеи, притом не просто вытянутым вдоль – крепления искусно удерживали форму, сохраняя пластичность изгибов, присущую лишь живым существам.
Когда гости меня, как они думали, едко и колко попрекали моей нелюбовью и даже омерзительным отвращением к чучелам, мне оставалось лишь вздыхать и закатывать глаза.
Такая глупость – объяснять невежественным «острякам» разницу между чучелом, которое бесконечно уродливо по исполнению: я не видел ни разу, чтобы его действительно можно было сравнить с той красотой, которую Создатель вдохнул в свои творения. Больше всего меня раздражает абсолютно ублюдское стремление этими раскошенными, передутыми и пересушенными мордами к какому-то правдоподобию.
Совсем иное дело – анатомические препараты, скажем, вот этот скелет, который так зачаровал мальчика. Сама суть создания чего-то подобного зиждется не на глупой погоне за Божественным гением, а скорее что-то вроде конспекта. Разбирая великий роман на цитаты, анализируя их, сначала в отдельности, потом и в контексте, – это милосердная мера, позволяющая осторожно, шаг за шагом, букву за буквой изучить великое писание, которое окутывает всю землю с незапамятных времен.
Мы так и сидели молча, пока не явился слуга и не доложил, что ванна готова. Я подал руку ребенку, и он ловко и беззвучно спрыгнул на пол. Когда мы поднялись в ванну, мальчик сел на корзину с плоским верхом и подманил меня к себе жестом.
– Что такое? – спросил я, садясь на корточки.
Кроха глубоко вздохнул, расстегнул верхние пуговицы своей сорочки и извлек круглый медальон размером не больше его собственной ладошки. С трепетом ребенок протянул мне свое сокровище и не отводил своих ясных голубых глаз.
Сглотнув, я нашел в себе силы и открыл медальон. Короткий звонкий щелчок, и изнутри вспыхла давно угасшая искра.
Я выронил медальон на пол, не в силах совладать с охватившим меня жаром, который исходил от той кудрявой пряди, пряди огненно-рыжих волос, трепетно вложенной в медальон и переданной мне удивительным посланником. Все сомнения растаяли, как тает воск от пламени.
Я провел самолично обследование Лю[8]. К сожалению, мои самые скверные страхи подтвердились, и мой мальчик был нем и глух. Несмотря на свои недуги, он оказался жизнерадостным малым. Он резво бегал по госпиталю. Особенно забавно он бегал по лестницам, опускаясь на четвереньки, точно дикий звереныш.
В первый же день он очень быстро освоился в госпитале, оббежав его несколько раз вдоль и поперек. Для него не было закрытых дверей, и его любопытство я удовлетворял полностью.
Когда Лю натыкался на запертый замок, он какое-то время упрямо и настойчиво дергал ручку, и если я не подходил сам и не отпирал дверь, то юный исследователь уверенно подходил ко мне и тянул за одежду, подводя к двери. Убедившись, что я точно смотрю, он дергал за ручку еще несколько раз, четко и демонстративно.
– Конечно, конечно, – кивал я, перебирая связку ключей.
Лю деловито стоял и выжидал, когда я открою ему очередной затхлый чуланчик, в котором нет абсолютно ничего примечательного. И тем не менее требования его я был обязан уважить, и я стоял, как страж со связкой ключей, пока этот проказник заглядывал в каждую корзинку, взбирался на бочку ногами и проглядывал содержимое полок.
Завершая свой обыск, кроха кивал мне, и его золотые кудряшки вторили кивку. Лишь после этого я имел право запереть чулан, в то время как Лю уже бежал на поиски новой запертой двери.
Этот день меня знатно умотал, но, к счастью, дитя умоталось не меньше, а наверное, и больше моего. Я решил оставить мальчика в шале. Слухи меня не волновали раньше, с чего бы они волновали меня сейчас?
