Тот парень в Суэльде, у которого шарф нарочно закрывал пол-лица, был из тех убийц, кто стремится не максимально эффективно обезвредить, а изуродовать тело, отрубить конечности, попортить лицо. Это его и сгубило. Попытался было красивым рубящим горизонтальным замахом срезать противнику полчерепа – а в итоге сам получил фатальное количество холодной стали прямо в солнечное сплетение. Каким-то чудом Ле успел тогда выгнуться, отшатнуться назад и отделаться невероятно счастливо – всего лишь царапиной на носу. Везение, о котором можно только мечтать.
- Догадываешься, кто сохранил тебя в тот раз? – как будто между прочим проронила Богиня, которой всегда было известно, о чем он думает.
Ле не ответил.
Суэльда, светоносная столица! Город, прекраснейший навек, где он родился и почти успел вырасти. Было почти физически больно думать – да что там, точно знать, что именно сейчас, в этот самый момент, ядовитые корни новой, разрушительной власти все глубже вгрызаются в кладку древних фундаментов, всякого повидавших на своем веку, обращают в крошку мрамор статуй и, точно могучие сорняки, высасывают соки из последних надежд на возможность вернуть все, как было. Как раз сейчас чем-то бесплотным растворяется в воздухе память о прошлом, красивые традиции за ненужностью тонут в разрухе, всегда наступающей после переворотов, и с каждым днем, с каждой минутой остается все меньше и меньше шансов выкорчевать невидимые корни, пронизывающие и землю и воздух.
Он помнил пылающие дома, которые никто не пытался потушить, и бегущих людей – иные бежали куда-то, другие откуда-то, были и такие, что носились кругами просто за компанию. Так всегда бывает – кажутся сами себе разумными, но стоит только дать повод – и что-то обязательно сломают и подожгут.
И эти отвратительно лицемерные, пустые слова – «власть народа». Мол-де, этот самый народ должен взять все в свои руки и свергнуть тиранию Филиппа де Фея, графа, только и знающего, как угнетать рабочие классы!
Хорошо, что отец не дожил, а то страшно подумать, как он отреагировал бы на подобный призыв.
Как будто эти рабочие классы в состоянии сами собой управлять. И почему люди никак не могут сообразить, что все профессии одинаково важны, даже если кое-кому по долгу службы не приходится пахать и таскать кирпичи?
Поговаривали, что в стране есть король. Где-то там, в одном из городов за лесом, ближе к далеким Драконьим горам. Но для них королем всегда был их граф, мудрый и дальновидный, с которым Суэльда, город-государство в себе самой, процветала и славилась.
Теперь же новые слова, гулкие, бьющие хлыстом, слышались со всех сторон. Долой пережитки прошлого! Не позволим этим снобам, стоящим у власти, вертеть нами, как слепыми котятами! А граф сжигает цветочки, ест детей и спит на матрасе из краденых у народа денег.
Ложь, грубая, бессовестная ложь! Ложь передавалась из уст в уста, дождевой водой протекала в малейшую щель, проникала в каждый дом, и не было от нее спасения. Ложь шептали по углам, а потом, осмелев, орали с бочек и балконов, позволив покорной толпе внимать, и впервые не просто внимать, но задумываться и верить. Ложь трубным гласом пронеслась над городом, отзываясь в каждом черепе гулким эхом, ложь собрала армию под свои уродливые грязно-серые знамена и повела ее по улицам.
И в конце концов ложь победила.
В тот день, когда все рухнуло, Томас Руэ, давний друг Ле и – когда-то – его отца, втолкнул в дверь перепуганного, бледного темнокожего ребенка, крепко-крепко прижимающего к груди какой-то предмет, завернутый в кусок ткани, и велел, как всегда, немногословно:
- Береги мальчишку.
А сам поспешил обратно, усугублять уличные беспорядки. Наверное, он, огромный мужчина невероятной силы, волею немилосердной судьбы умеющий убивать людей чем придется, хоть голыми руками, был – и является до сих пор – последним защитником старой Суэльды, пригревшейся у ног графа, свернувшейся уютным клубком на своей горе и нынче столь бесцеремонно разбуженной. Зараза лжи распространялась быстро и верно, заставляя отрекаться от города, который иные любили уже не один десяток лет, и лишь Том, Том, которому чужды были сомнения как таковые, остался верен ему до конца, даром что родился где-то в нескольких неделях пути на северо-запад, за Синим лесом.
Ле запер дверь и закрыл окна ставнями. Дом был каменным и горел плохо, особенно если пытаться поджечь снаружи, так что внутри они оба находились в относительной безопасности. Но слышно все было прекрасно. Крики, топот множества ног, иногда лязг меча, встречающего другой меч. Пахло дымом.
Фемто – разумеется, его имя Ле узнал гораздо позже – не сдвинулся с места. Где стоял, там и сел прямо на пол, медленно соскользнув по дверным доскам спиной, обнял колени руками и уткнулся в них лицом. И вот тут-то Ле каким-то шестым, необъяснимым чувством осознал, что Суэльде конец, и если ее не сравняют с землей, то прежней благословенной столицей она не станет уже никогда.
