Богиня поморщилась, словно он был ее учеником, который все никак не может понять прописную истину, разумеющуюся саму собой.
- Это не уничтожение, - терпеливо разъяснила она. – То, что происходит – это растворение в Абсолюте. То есть во мне. Если действительно веришь и чтишь, разве плохо провести со мной вечность? Мне казалось, это можно вообще считать честью. Или благословением.
Ле фыркнул.
Растворение в Абсолюте? Святая правда. Вот только когда растворяешься, обычно становишься частью, а не исчезаешь.
Судьба, ожидающая Фемто и многих других, иная – полное исчезновение, исчезновение без остатка, без следа и без памяти.
Смерть, всем известно, это еще полбеды. Всегда можно быть уверенным, что, умерев, попадешь в рай, или, может, в ад, все зависит от степени везения и набожности. Ад, конечно, хуже – говорят, там воплощаются все мыслимые кошмары и мучения – но, куда бы ты ни отправился после завершения земного пути, всегда можно быть уверенным, что там ты продолжишь чувствовать, – пусть даже чувствовать невообразимую боль – мыслить, существовать.
Ле слышал рассказы очевидцев того, как люди умирали от проклятия. Прогнозы звучали неутешительно.
Он представил себе, каково это – до последней минуты находясь более или менее в своем уме, наблюдать, как то, что до сих пор наполняло твое полумертвое уже тело, трещит, рушится, рассыпается в прах. Как хрупкими снежинками тают воспоминания, причем не все подряд, а в определенном порядке, словно кто-то безжалостной рукой вылавливает из твоего мозга самые любимые, самые дорогие моменты. Как уже не выходит вспомнить, кем ты был, кем ты хотел стать, а чтобы сфокусироваться на том, кто ты есть сейчас, приходится прилагать титанические усилия, изначально бесполезные. И самое страшное заключается в том, что какое-то ядро, какой-то кусочек тебя в самом эпицентре всего этого безумия и разрушения до сих пор остается тобой. Остается до самого конца, прекрасно сознавая, что происходит сейчас – и что произойдет позже, совсем скоро. Кусочек тебя, который отчаянно продолжает трепыхаться, из последних сил выныривать из волн забвения, пока последний, самый сокрушительный вал небытия не накроет его с головой – и тогда будет только ровная, не тревожимая даже рябью гладь вод сущего. И ни следа того, что когда-то ты вообще где-то существовал.
А еще, судя по тревожным снам Фемто, о которых он не говорит, судя по его глазам, когда ему кажется, что его никто не видит... Судя по всему, это будет еще и больно.
Это даже хуже, чем участь, ожидающая самоубийц. Они тоже не достойны ни рая, ни ада, ни памяти, ибо не человек дает себе жизнь, и не он волен ее отнимать, нарушая планы богов. Их душам тоже суждено испариться бесследно, подобно водяной взвеси в сухом воздухе – но они исчезают хотя бы быстро, мгновенно. Стоит сердцу дрогнуть в последний раз и замереть навек, и все, что остается – это всего лишь тело, бренная земная оболочка, которую похоронят вне ограды кладбища и не будут торжественно отпевать.
Прошлой ночью Ле на всякий случай спрятал подальше все до единого кухонные ножи, заметив, как Фемто на них смотрит.
- Он на такое не способен, - прокомментировала Богиня с ее раздражающей привычкой входить в чужие головы как к себе домой. – Он же простой ребенок.
- Никогда не был простым ребенком, - огрызнулся Ле.
Она пожала плечами – нежно зашуршала гладкая белая ткань ее тончайшего платья – и издала короткий смешок.
- Для меня все равны.
- Вот и взяла бы кого-нибудь другого, - пробормотал Ле.
Конечно же, Богиня услышала.
- Да? – хмыкнула она и вдруг оказалась прямо перед ним, наклонилась слегка, чтобы смотреть в глаза. – И кого же?
Ле ничего не ответил.
- Кого же? – повторила Богиня, не отрывая от него взгляда насмешливых, пытливых глаз, зеленых, как чистейшие древние изумруды. – Если бы я согласилась взять кого-нибудь вместо него, ты указал бы пальцем, кого? Пусть незнакомца? Смог бы ты потом с этим жить?
Ле отвел глаза. Она выпрямилась и медленно прошлась по комнате.
- Понимаю, - сказала она, останавливаясь у кровати. – Своя рубашка ближе к телу. Но ты слишком любишь людей, мальчик. Хотя они того не заслуживают. Большинство из них. Уж я-то знаю.
- Тут дело не в любви, - возразил Ле. – Я не имею права. Не имею права решать за них и за тебя.
- А я? – усмехнулась Богиня. Уличный фонарь за ее спиной заставлял ее волосы светиться, как нимб. – Я имею право решать за них?
- В конце концов, ты их создала, - напомнил Ле. – В определенном смысле, разумеется.
Он помолчал с минуту и вдруг спросил очень тихо:
- Скажи, это… будет долго?
Богиня наклонилась и коснулась волос спящего Фемто.
Ее пальцы несли в себе проклятие. Прикоснись она однажды – и можно считать себя мертвым. Однако тому, кто уже проклят, бояться нечего.
- Время – понятие растяжимое, - ответила она уклончиво.
Ле устало закрыл глаза.
Растяжимость времени он за последние двое суток познал на себе. Минуты становились годами, и каждая, до предела наполненная молчанием, безысходностью и ночью, изо всех сил цеплялась за настоящее, ни за что не желая уходить в прошлое, как положено.
