А за городскими стенами их радостно приняла в объятия буйная, цветущая весна, знать не знающая о бедах, постигших старую столицу. Суэльда была замкнута сама на себя, и ни отголоска сумасшествия, творящегося внутри, не проникло наружу. Лишь редкие столбы дыма, поднимающиеся высоко в ясное небо, отмечали последние пожары, прогорающие дотла и потухающие сами собой.
Жизнь шла своим чередом. Многочисленные паломники, стекающиеся к городу на горе ради самого большого в стране Храма Богини, пожимали плечами, обнаружив, что главные ворота накрепко заперты изнутри, и, посетовав немного на нелегкую жизнь, отправлялись восвояси. Здешние дороги никогда не пустовали, без устали попираемые копытами лошадей, колесами телег, подошвами людской обуви. Ле с Фемто, не имея ни малейшего представления ни о том, что, кроме Суэльды, вообще существует в этом мире, ни о том, где оно находится, просто пошли вперед.
- Лучше бы ты сейчас сохранила его, - спокойно сказал Ле, вновь пребывая здесь и теперь.
Они осели в небольшом городке под названием Ольто. Нашли крохотный скрипучий дом, за наем которого в состоянии были заплатить, и наконец почувствовали, что опасаться им больше нечего. Теперь оставалось ждать. Ждать подходящего времени, ждать Тома, который прислал весточку, что когда-нибудь позже сам их найдет, просто ждать.
Поначалу Ле старался держаться от Фемто на расстоянии, и он отвечал тем же. Избегать друг друга было невозможно, поэтому каждый просто коротал вечера в своем углу, практически всегда молча, лишь изредка перекидываясь парой совсем уж необходимых слов. Судьба, сведшая их вместе, с обоими отнюдь не была ласкова – один не далее как два месяца назад лишился отца, другой совсем недавно потерял вообще совершенно все, что когда-либо имел. И расставаться с собственной болью ни один не торопился.
Разумеется, это было глупо. Но Ле тогда чувствовал себя настолько запаянным в себе же, что просто не представлял, как вообще можно пересилить это чувство отрешенности и первым заговорить о погоде или чем-то похожем.
Томас – тот умел заботиться, не требуя отдачи. Если он заботился о ком-то – как о самом Ле, например – то исключительно потому, что хотел того, или потому, что это было нужно, и никогда потому, что надеялся получить что-то взамен. Как-то у него это получалось само собой. А Ле…
Когда Ле впервые увидел, как Фемто улыбается, он понял: то, что раньше казалось излишне романтичной неправдоподобной выдумкой, вполне может быть правдой – ему не нужно никакой другой платы, кроме этой улыбки.
Тогда они встретили на одной из улочек лысого человечка, продающего всякий хлам – дряхлые книги, растерявшие добрую половину страниц, протертую едва не до дыр одежду, потускневшие украшения, которые вполне могли оказаться серебряными, если очистить их от патины, а могли и не оказаться. И на его раскладном столе, занятом нагромождением всякой всячины, которая наверняка в прошлом играла роль содержимого какого-нибудь старого сундука на пыльном запертом чердаке, нашлась печальная скрипка с трещиной, расколовшей корпус.
Увидев ее, Фемто перебежал через дорогу, подскочил к старьевщику.
- А смычок для нее есть? – выдохнул он, и его карие глаза загорелись каким-то новым, незнакомым Ле огоньком.
Человечек старательно порылся в куче разноцветного тряпья и действительно нашел смычок.
- Прошу, - промолвил он, передавая его юному покупателю, и добавил:
- Только это бесполезно, юноша. Посмотрите, она треснула, и одна струна, кажется, порвана.
Фемто ничего не ответил. Он взял протянутый смычок, прижал скрипку подбородком к плечу, и она запела.
Запела. Не заскрипела, подобно несмазанной двери, не отозвалась безмолвием, как должна была – она пела, и мелодия, как и любая, сыгранная на скрипке, летела высоко вверх, над крышами и летними облаками, проникала прямо в душу, туда, где и хозяин-то этой души ни разу не бывал.
Длилось это не дольше десяти секунд.
Ле стоял и пялился, по-идиотски открыв рот, лысый человечек отреагировал примерно в том же ключе. В голове билась единственная мысль, в голос вопящая о невозможности произошедшего.
- Вы просто не знаете, как это делается, - серьезно сказал Фемто, как будто это все объясняло.
Скрипку он забрал с собой, и требовать с него денег старьевщик не посмел – или просто забыл о них.
Фемто играл на ней дома. И это лучше любых, даже самых откровенных разговоров позволило им значительно сократить дистанцию.
- Вот чего-чего не понимаю, - задумчиво проговорила Богиня, по-птичьи склонив набок красивую, как у статуи, голову, так, что роскошные волосы, отливающие тяжелым, темным золотом даже в синеватом ночном сумраке, драгоценным жабо укрыли ее плечи, - так это вашего отношения. Почему проклятие? Вы мне молитесь или нет? Вы должны знать, что я поступаю так только с самыми-самыми любимыми. С теми, кого я хочу сохранить при себе навечно.
- Прибереги эту сказку для кого-нибудь, кто верит, - холодно отозвался Ле. – Тех, кого любят, не уничтожают.
