Под подошвой почувствовалось что-то, похожее на камешек или ту же шишку. Она передвинула сапог...
- Сейчас же вроде не зима? – уточнила подозрительно, словно ища подтверждения каким-то внутренним догадкам. – Они не должны умирать на лету, разве нет?
На земле, там, где только что стояла ее подошва, лежала мертвая малиновка. Некогда яркие перышки потускнели, словно покрылись пылью или подернулись инеем вечного забвения.
Рядом во мху лежала еще одна певунья.
Они летели по своим делам и падали. Сидели на ветках – и тоже падали. Вот почему они не поют. Сложно петь, когда ты мертв.
Как тихо.
Генриетта огляделась по сторонам. Ей внезапно показалось, что она осталась совсем одна.
Ле, нахмурившись, смотрел куда-то за ее спину.
Оказывается, они до сих пор еще не покинули пригород, тот таинственный симбиоз города и леса, соглашение, к которому в Клотте никак не могут прийти. Невдалеке белел ряд домиков, скромных и одноэтажных, прильнувших к стволам старых толстых деревьев. Никто не виднелся в окне, не шел от одного крыльца к другому. И было действительно очень, очень тихо.
Эта тишина давила. Если бы малиновки были живы, их пение казалось бы неуместным и жутким, но все равно было бы легче.
Кто там что говорил о счастливом пути?
К ее вящему нежеланию – но отнюдь не удивлению – ее провожатые направились именно в сторону домиков. Бывают же такие люди – и нелюди, поправила она сама себя, пытаясь не отстать от Ле – которым обязательно надо выяснить, что и как…
Сиротливо поскрипывали незапертые двери. За ними притаился многообещающий мрак. О да, этот мрак и правда обещал очень многое. И было ясно, что хоть одно из своих обещаний он сдержит.
Фемто отпустил поводья лошади, и не думающей никуда уходить. Как во сне, он сделал несколько шагов, глядя куда-то вверх и по сторонам. Потом ступил на крыльцо, рядом с которым оказался – рассохшиеся ступени заскрипели под легкой ногой.
Словно по негласной договоренности, Ле поднялся на другое крыльцо. Помедлил мгновение, а потом толкнул дверь ладонью.
Поток света солнечного дня, клубясь, хлынул в темень внутри, безжалостно освещая то, что нынче можно было назвать внутренним убранством домика.
Ле стоял на пороге, не торопясь шагнуть внутрь. Он не боялся. Он уже не раз видел подобные вещи.
Просто… казалось крамольным нарушать тишину, уже улегшуюся, успокоившую все вокруг…
- Там то же самое, - тихо сказал Фемто, бесшумно подойдя сзади. – Везде все то же самое…
Ле медленно переступил порог.
Девушка. Рядом женщина постарше, а подле нее ребенок, маленькая девочка с чудными черными волосами, и симпатичный молодой человек с флейтой в руке. До сих пор с флейтой в руке.
Они, в общем, даже не успели вскочить. Наверное, и испугаться-то не успели. Умерли там, где сидели.
Фемто очень бережно и уважительно извлек флейту из окоченевших пальцев и выдул из нее несколько первых тактов печальной похоронной мелодии.
- Что там? – взволнованно окликнула Генриетта из-за двери.
- Не входи, - предупредил Ле, но она уже просунула голову в проем, а потом показалась и вся – и замерла, так толком и не войдя.
- Все они… - прошептала она, разом побледнев.
Ле молча кивнул.
У девочки острые ушки.
И вязь проклятия на коже всех четверых. У кого на руках, у иных на лице, четкие изломанные линии, словно нарисованные дрожащей рукой вусмерть пьяного художника-недоучки, ныряют в рукава и вырезы одежды.
- Вот только умерли они не от этого, - констатировал Фемто, склонившись над трупом девушки. – Проклятие обычно не оставляет колотых ран.
- А мертвые… - начала было Генриетта и запнулась. – Мертвые заразны?
- Лучше не трогай, - велел Ле, и она охотно подчинилась. – Где Том? – спросил он у Фемто.
- Смотрит другие дома, - отозвался тот, изучая личико мертвой девочки, - только, сдается мне, это все без толку.
Он помолчал задумчиво и проговорил:
- Ле, как ты думаешь, давно ли проклинать стали целыми семьями?
- С тех пор, как абсолютная любовь к Богине дала трещину? – предположил Ле-Таир.
Право, что за глупости. Глупее мысли невозможно придумать.
Не существует человека, ни единого, который любил бы Богиню абсолютно, всем сердцем и душой, и никогда не существовало. Это… это то же самое, что всей душой любить чай, самовольно лишая себя права пить что-то еще.
Загляни любому смертному в голову – и увидишь, что хорошенькую дочку соседа он любит почти так же, как Богиню, если не больше. Что, впрочем, не мешает ему бояться, молиться и прочими способами выражать небожительнице свое покорное почтение. Всегда найдется что-то, что ты любишь больше, именно в данный конкретный момент. Солнце, свою кошку, мать или сына…
Требовать от людей абсолютной любви неразумно. Люди чураются абсолюта. Абсолютность как таковая в любом ее проявлении для людей совершенно несвойственна и противоестественна. На то они и люди.
Не говоря уже о том, что Богине плевать, любят ли ее. Она, в отличие от иных богов, даже не беспокоится о том, будут ли ее помнить. Так о чем вообще может идти речь?
- Так смешно, - отметил Фемто. – Они забыли поджечь дом.
- О чем ты? – не поняла Генриетта.
