Она не устанавливала каких-то особых часов для служений в храмах, но, видимо, людская привычка, какая-то врожденная пунктуальность, желание максимально все упорядочить сделали это за нее. Сегодня и сейчас тут собралось несколько десятков прихожан. Правда, вместо того, чтобы молить Вышнюю о счастье для своих родных и класть земные поклоны, они занимались чем-то неподобающим. В частности, высыпали на улицу и окружали кого-то плотным угрожающим кольцом.
В воздух даже поднялась первая рука, сжимающая камень, чтобы как следует размахнуться и бросить метче.
Генриетта честно не увидела движения Ле-Таира. Просто он только что восседал на спине своей чудесной лошади, а в следующий миг его рука, спрятанная в тонкую черную перчатку, сжимала другую руку, ту самую, что уже была готова отпустить камень в свободный полет.
- Замри, - приказал Ле-Таир и – подумать только! – просто взял и забрал камень. – Ты что творишь?
Человек, которому принадлежала рука, одарил его взглядом бледных глаз, полных… чего? Генриетта попыталась придумать название этому чувству. Не ненависть, о нет. Это было бы слишком просто. То была сложная смесь ненависти, омерзения, как будто он прикоснулся к чему-то липкому в темноте, и еще страха, да не простого, а такого, какой испытываешь, когда в глубине души понимаешь, что глубоко бессилен и ничего не можешь поделать…
Как бы то ни было, ненависти было больше всего.
Краем глаза она заметила, что несколько других рук, сжимающих камни или – несколько чаще – шишки (а что, самые лучшие снаряды в условиях леса, и найти несложно), спешно бросили оружие наземь или спрятались за спины.
Каждый, как один, сделал шаг назад, и оказалось, что в середине круга на земле сидела женщина.
Вернее, как сидела. Наверное, осталась там, где упала на колени, закрывая голову руками от гнева тех, кто вроде как еще недавно был ей братьями…
Или не был. Генриетта разглядела уши женщины и золотисто-каштановые волосы, собранные в пучок. Старая знакомая.
Вот только там она смеялась, и ее осанка была идеально прямой и гордой. А сейчас – сейчас в ней остался только ужас, какой-то звериный, униженный страх перед физической расправой.
Она повернула голову, когда Ле-Таир заговорил, и стало видно, что за ночь смертоносный узор разросся, ветвясь, клеймом палача испортил ее совсем еще не старое лицо, застыл на лбу, под выбившимися из гладкой прически прядками, похожий на шрамы, оставленные терновым венцом.
- Оставьте тех, кто и так умрет, - твердо, медленно и тихо проговорил Ле-Таир, не отпуская руки человека с камнем, вернее, теперь уже без камня. Только сейчас Генриетта придала значение его одежде. Мужчина был облачен в ярко-желтую мантию до пят. Священник.
- Богиня помечает только тех, кого любит, - сказал Ле. Под его пальцами чужая кожа побелела и пошла пятнами.
Будь его воля, он сломал бы этому подонку руку. За то, что теперь принято избивать камнями невинных, и за то, что ему пришлось вслух произнести эту жалкую, жалкую ложь.
Богиня помечает тех, за кем весело наблюдать. Или тех, у кого, по ее мнению, глаза красивые. Или тех, кто под горячую руку попался. А если хотите как можно более точно выразить ее точку зрения на этот вопрос, говорите смело, что Богиня помечает всех, кого заблагорассудится – не прогадаете.
- Да что ты говоришь, безбожник, - прошипел священник в ответ. – Ваш поганый род она любить не может…
Генриетта ждала, что Ле-Таир скажет на это, но он ничего не сказал.
Он просто отпустил руку священника и ударил его по щеке. Несильно – так бьют, чтобы привести в чувство.
Человек в желтом отшатнулся, прижав руку к лицу, как будто одно это прикосновение могло, словно проклятие, оставить вечный след.
- Из-за таких, как ты, - выплюнул он, светя лучами фанатичной ненависти из бесцветных глаз, - Богиня стала в разы чаще насылать проклятие. Из-за таких, как ты, сукин сын, абсолютная любовь к Богине дала трещину, и теперь неизвестно, куда катится мир…
- Можно предположить, куда, - пожал плечами Ле-Таир. Потом обернулся, обвел остаток мстителей во имя веры весьма и весьма недвусмысленным взглядом.
Желающих вякнуть не нашлось.
Тогда он потерял к ним интерес и шагнул внутрь круга.
Женщина, дрожа, загнанно глядела на него снизу вверх. Что было в ее глазах? Мольба? Последний сполох гордости?
Ле-Таир протянул ей руку.
- Не бойся.
Она судорожно замотала головой, подалась назад.
- Ты же видишь, - шепнула едва слышно, - я…
- Я все вижу, - спокойной сказал Ле, не убирая руки. – Встань же, глупая женщина.
Глаза поверженной недоверчиво расширились, словно это могло быть всего лишь еще одно издевательство, новое, чуть более изобретательное, чем прочие.
Но он смотрел на нее прямо и открыто, без улыбки или угрозы, и рука все еще была протянута.
Зрители этой маленькой драмы в один голос вдохнули и забыли выдохнуть, когда исчерченные нерукотворным узором пальцы женщины переплелись с пальцами под тканью перчатки.
