Костер прогорел, угли остыли. Вместо них тихонько засветилось небо. Где-то за Драконьими горами из-за края земли показался узкий краешек солнца. Еще добрый час ему понадобится, чтобы выглянуть из-за ломаной линии пиков, заменяющей Иларии горизонт.
Генриетта проснулась от назойливого жизнерадостного чириканья. Этих птичек она и сама с радостью убила бы.
Все вокруг было мокрым от росы или тумана – сейчас, на грани лета и осени, не разобрать. Она поднялась с земли, задумчиво отряхнула штаны и встретилась взглядом с лошадью Ле-Таира.
Демонски умный, надо отметить, был взгляд.
И все-таки, какие красивые бывают животные, с белой завистью подумалось Генриетте. Не то что ее личный транспорт – та чахлая какая-то и пегая, не чета этой, длинноногой, высокой, белой.
Ну и что, что ей чуть-чуть не хватает белизны для того, чтобы быть достойной принца. Ей это и незачем.
Генриетта часто встречала людей, которые старались стать особенными. Они наивно полагали, что отрощенные до неприличной длины волосы, мечи выше хозяев ростом, покрытые какими-нибудь непрактичными, но жутко эффектными узорами, лошади, дышащие огнем, и прочая соответствующая атрибутика им в этом поможет. Ха, как бы не так.
Но вот существо вроде Ле-Таира она встречала впервые.
Потому что он совершенно определенно даже не казался, а был особенным. Но вел себя так, словно с радостью променял бы эту свою особенность на поллитровую чашку чая холодным зимним вечером, вот только никто не соглашался на столь невыгодную сделку.
Помнится, когда она только-только впервые услышала о нем, не будучи знакома лично, то попыталась узнать у местных, чем же этот Ле-Таир так знаменит. Иные смотрели на нее как на сумасшедшую и избегали отвечать, другие говорили нечто маловразумительное, и лишь одна одинокая пожилая женщина, сияя от нескрываемой гордости, ответила:
- Он починил мне крышу, - и добавила скромно:
- А то совсем прохудилась, дождь лил прямо на пол…
Почему-то этот ее ответ накрепко впечатался в память Генриетты.
Сейчас Ле спал сидя, прислонившись спиной к дереву и скрестив руки на груди, и даже во сне его лицо не было до конца спокойным.
Генриетта невольно загляделась. Ах-х, этот шрам на его переносице…
Не то чтобы она испытывала к Ле какие-то чувства, кроме чувства благодарности за роль телохранителя. Нет-нет, отнюдь, никаких иных чувств.
Просто когда она смотрела на него, у нее словно что-то свербило между глаз, на обратной стороне переносицы. Словно какая-то мысль, которую она упустила, и вспомнить заново все никак не удается…
- С добрым утром, - подал голос Фемто.
Он сидел как раз напротив нее, по другую сторону черного кострища.
Небо, он вообще спит когда-нибудь?
Вчера утром, в таверне, она спускалась по лестнице со второго этажа, где спали все гости, а он с ногами сидел на подоконнике, обхватив руками колени, и прожигал пространство за оконным стеклом ленивым неподвижным взглядом. Зал был совсем пуст, даже сам трактирщик еще наслаждался заслуженным отдыхом в своей комнатушке около кухни, и, когда она прошла мимо окна, мальчишка молча проводил ее глазами. У нее от этого мурашки побежали по коже.
И что он имел в виду? Ведь не мог же он знать, что она делала пятью минутами раньше, никак не мог.
Да и ничем преступным она не занималась, если уж на то пошло.
Просто тихонько зашла в комнату Ле, сняла со спинки стула изуродованную рубашку, про себя посетовав, что на деле все мужчины одинаковы, и заштопала ее. А потом так же тихонько вернула на место, успешно поборов внезапное желание коснуться его, спящего, дотронуться хотя бы пальцем до чужого лица, до того места, где шрамы с шеи переползают на подбородок. Побоялась разбудить.
Какая же она все-таки глупая. Ведь это глупо, другим словом не назвать – нестерпимое, неведомо откуда появившееся желание подойти к Фемто, наклониться, поцеловать в щеку и попросить: «Пожалуйста, передай ему».
- С добрым, - поприветствовала она в ответ.
Подошла, присела на корточки рядом, по-хозяйски положила ладонь на лоб бывшего-а-может-и-до-сих-пор пациента.
- Что-нибудь болит? – осведомилась строго.
Он в ответ отрицательно качнул головой, мягко освобождаясь от ее руки, и улыбнулся. На этот раз не так очаровательно-слепяще, улыбнулся по-человечески, слабо и слегка устало.
Генриетта удовлетворенно кивнула, выпрямилась, уперев руки в бока.
- Вот и чудно, - промолвила она. – Хочется быть за вас спокойной. А то этот твой дружок-проповедник слишком уж самостоятелен…
- Он не проповедник, - серьезно возразил Фемто. – Проповедовать значит склонять. Он никого не убеждает. Каждый волен решать сам, что ему думать и во что верить. Я знаю, что ты вовсе не это имела в виду, просто… слова – это такие вещи, что нужно всегда оглядываться.
- Да, - согласилась Генриетта. – Я знаю, ты прав. Прости.
Ле пошевелился, открыл глаза, просыпаясь, провел ладонью по лицу.
Пора дальше.
Том, хрустя ветками под тяжелыми шагами, явился откуда-то из леса. Понятно, ходил оглядываться. Вечно ему на месте не сидится.
