Было бы нелепо думать, что все это – пусть в зачаточной форме – осознавал Ирод. Но, будучи образованнейшим человеком своего времени и исповедуя иудаизм, он не мог не понимать, что многие из отрицательных черт его подданных проистекают, с одной стороны, из национальной чванливости евреев (их неприязнь к нему как инородцу Ирод испытал в полной мере и никогда не мог смириться с их заносчивым отношением к себе, почему среди ближайшего его окружения было так мало евреев), а с другой – из ограниченности иудаизма как вполне сформировавшейся религии. (Впрочем, ограниченность иудаизма понимали и многие образованные евреи его времени, этим-то и объясняется возникновение внутри иудаизма различных сект – от ессеизма до зачатков христианства.)
Едва ли Ирод мог разделить все позиции речи Николая, выставленные им в качестве аргументов в пользу права евреев на особое их существование среди другого народа и незыблемости привилегий, дарованных им Римом. Скорее, он мог признать правоту греков, которые, будучи коренными жителями Ионии, не хотели мириться с тем, что все тяготы общественных работ и несения военной службы должны лежать на них одних, тогда как иудеи в это время будут отправлять свои религиозные обязанности и соблюдать свои установленные в древности обычаи. Ссылка на то, что евреи при этом нисколько не стесняют греков в их образе жизни, служила слабым доводом в пользу сохранения за ними всех прежних привилегий, благодаря которым они оказывались в явно выигрышном положении.
В еще меньшей мере могла удовлетворить Ирода та часть выступления Николая, в которой тот ссылался чуть ли не как на козырь в праве евреев на особое их существование, на пример Ирода и его отца Антипатра, всемерно оказывавших поддержку проводимой Римом политики. И Антипатр, и в еще большей мере Ирод по горло были сыты упреками евреев в том, что для них всегда на первом месте были интересы Рима, а не Иудеи и ее народа. И потому, полагаю, в комментарии Иосифа Флавия к речи Николая – «Ирод поднялся с места, обнял Агриппу и выразил ему свою признательность за его расположение к нему», – упор следует сделать на словах
Ирод пригласил Агриппу посетить Иудею. Приглашение Агриппа принял. Три корабля, на которых находились Ирод и Агриппа, сопровождающие их лица и охрана, вошли в гавань только что отстроенной Кесарии.
Стоял тихий осенний день. На пронзительно синем небе не было ни облачка. Зелень террасами расходящегося от гавани берега сочеталась с лазурью моря, которое было так прозрачно, что просматривалось до самого дна. Неподвижные стайки рыб пучили немигающие глаза на крутые борта триер с налипшими на них пучками водорослей и ракушек, через равные промежутки времени, вспугнутые плеском весел, стремительно исчезали, чтобы в следующую минуту снова собраться в неподвижные любопытные стайки. У причалов стояли под разгрузкой торговые корабли, прибывшие в Иудею из самых разных стран. Здесь же были пришвартованы корабли, которые загружались товарами, изготовленными в Иудее и предназначенными для отправки за границу.
Особенно же красиво выглядел беломраморный город с дворцами и памятниками, прямыми, будто по линейке вычерченными улицами, веером сходящимися к кругообразной площади. По случаю прибытия в город знатных особ площадь была запружена самым разным людом. Когда триеры, управляемые лоцманами, лавировали в гавани в поисках свободного места, чтобы пристать к берегу, взгляд Ирода выхватил из множества народа на берегу молодого мужчину в белоснежном хитоне. В отличие от других встречающих мужчина этот не кричал и не размахивал руками; чуть наклонив голову с длинными шелковистыми волосами и такими же шелковистыми усами и бородкой, он приветливо смотрел на Ирода, и во взгляде его больших добрых глаз Ироду почудилось, что он говорит ему: «Ты ожидал встречи со мной? Вот я и пришел. Здравствуй, Ирод!»
«Мессия! – мелькнуло в мозгу царя, и тут же по-древнееврейски: – Машиах!»
