Ирод заклинал старика всем святым, что только еще теплится в его душе, не безумствовать, бесчисленное множество раз повторял, что никто не покушается на его свободу, что он волен жить и поступать так, как ему заблагорассудится, но старик упрямо говорил, что Ироду, рабу от рождения, никогда не понять величия души и самого ничтожного из евреев, продолжая закалывать одного за другим всех своих сыновей. Сбросив в пропасть последнего, седьмого сына, которому не было еще пяти лет, он выводил на площадку свою жену, еще не старую, оцепеневшую от ужаса женщину. Заколов и жену и сбросив ее в пропасть, он кричал, и крик его многократным эхом отзывался в воспаленном сознании Ирода, рассыпался на отдельные слова-гвозди, которые впивались в мозг и сердце царя:
– Ирод, ты еще слышишь меня? Перед светлыми душами моих любимых сыновей и жены я говорю тебе: будь ты проклят!
Проклят, проклят, проклят!! – звучало в голове и сердце Ирода.
Пережив очередной такой кошмар, Ироду с наступлением утра хотелось отправиться в горы Галилеи, отыскать там пещеру, в которой скрывался старик со своей семьей, взобраться в нее по веревочной лестнице, а очутившись на узкой площадке, вонзить себе в живот нож и, согнувшись от боли, рухнуть в бездонную пропасть.
На этом испытания, выпавшие на долю Ирода, не кончились. Оставшись один, без семьи и друзей, он с еще большим рвением стал заниматься внуками и внучками. Обладая феноменальной памятью и обширными знаниями, Ирод вкладывал их в детей Александра и Аристовула, радуясь, что те легко усваивают все, чему учит их дед. Ирод не замечал или не хотел замечать, что происходило в это время во дворце. До него доходили обрывочные слухи о том, что всеми женщинами в доме командует уже состарившаяся, невероятно погрузневшая Дорис. Под ее влияние подпали даже некоторые мужчины, и прежде всего младший брат Ирода. Наконец женившийся на достойных женщинах, став отцом нескольких дочерей, Ферора продолжал любить свою рабыню-италийку, не давая ей, впрочем, вольной, чтобы та не вздумала сбежать от него. По требованию малограмотной Дорис Ферора состоял в активной переписке с ее сыном Антипатром, загостившимся в Риме. Он подробнейшим образом информировал его обо всем, что происходило в доме (дела в Иерусалиме и стране Антипатра не интересовали) и получал от него краткие инструкции, как ему вести себя и что кому говорить. Не без влияния Антипатра во дворце появились фарисеи. Поселившись здесь, они стали живой связью между Дорис и Антипатром, с одной стороны, и первосвященником Матфием, с другой. Последний вообще обрел огромное влияние не только на евреев в стране, но и евреев, проживающих в диаспорах. Авторитет Матфия возрос настолько, что он стал вмешиваться в дела управления Иудеей, уверяя всех, что поступает так по настоянию Антипатра, которому Ирод всецело доверяет.
Это не нравилось первому министру Птолемею, который оказался под двойным прессом: он должен был слушаться указаний как Антипатра, находящегося в Риме, так и персвосвященника Матфия, по требованию которого заседания правительства все чаще стали проходить в синедрионе. Сверх того, Птолемей должен был согласовывать свои решения и с Дорис, которая решительно ничего не понимала в государственных делах, но которой также хотелось подчеркнуть свою лояльность Матфию, который нравился ей как мужчина.
Птолемей понимал, что в случае смерти Ирода фактическим царем Иудеи станет не Антипатр, не обладавший опытом и знаниями отца, а Матфий – этот в сущности недалекий и тщеславный человек, кичащийся точным соблюдением всех предписаний закона и уже по одному поэтому пользующийся особым благоволением Предвечного. Матфий не упускал ни одного случая, чтобы подчеркнуть свое превосходство над первым министром. Для этого он даже переиначил поговорку: вместо «что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку», он стал к месту и не к месту говорить: «что дозволено еврею, то не дозволено греку», тем самым напоминая всем, что хотя Птолемей и принадлежит к иудейской вере, но, как природный грек, он стоит неизмеримо ниже еврея.
