Кавинант смотрел на движение тысяч огоньков, пролетающих над землей на высоте его плеча и прыгающих в чашу, и едва отваживался дышать. От избытка изумления он чувствовал себя посторонним нежелательным зрителем, ставшим причастным к какому-то оккультному обряду — таинству, не предназначенному для глаз человека. Он стиснул себе руками грудь, словно возможность досмотреть празднование до конца зависело от того, насколько тихо он будет дышать; словно он боялся, что любой звук может нарушить феерическое кружение, спугнуть духов. Затем в скоплении огоньков произошла какая-то перемена. Высоко в небо поднялась высокая, мерцающая песня без слов — мелодия, фонтанами бьющая вверх, к звездам. Из центра чаши, где тысячи духов вращались беспорядочно, каждый сам по себе, стала выстраиваться сверкающая кружащаяся цепочка танцоров. Каждый дух, казалось, наконец нашел свое место в огромной замкнутой цепочке, имеющей форму колеса и заполнившей половину чаши, и затем это колесо начало вращаться вокруг центра. Но в самом центре огоньков не было; колесо вращалось вокруг ступицы абсолютной тьмы, не отражавшей свечения духов. Как только песнь заполнила собой ночь, огромный круг начал вращаться, и каждый огонек при этом танцевал свой особый, таинственный, не зависящий от других танец, отличающийся движениями и раскачиваниями, — но каждый огонек тем не менее сохранял свое место в общем строю. А в пространстве между внутренней ступицей и внешним ободом возникли другие кольца, так что все колесо состояло теперь из многих колец, каждое из которых вращалось. И ни один из духов не сохранял долго одного и того же положения по отношению ко всей фигуре. Огоньки бесконечным потоком струились сквозь движущийся рисунок, так что по мере вращения колеса отдельные духи перетанцовывали с места на место, то кружась вдоль внешнего обода, то вращаясь по спирали через средние кольца, то обвиваясь вокруг ступицы. Каждый дух двигался и менял место беспрестанно, однако общий рисунок ни на мгновение не менялся — ни малейшая брешь не нарушала совершенство формы колеса даже на короткий миг — и каждый огонек казался одновременно и абсолютно одиноким, таинственно следующим какому-то своему предназначению, исполняя танец, и неотрывной частью целого. Пока они танцевали, свет их становился все ярче до тех пор, пока звезды не потускнели на небе, потерявшись в их сиянии, а ночь не отступила в стороны, подобно отдаленному зрителю празднования.
И красота, и восторг, вызванный танцем, превратили ожидание Кавинанта в томительную боль.
Потом в празднестве произошла новая перемена. Кавинант понял это лишь тогда, когда Этиаран прикоснулась к его руке; это прикосновение привело его в чувство, и он увидел, что колесо духов медленно наклоняется. При этом оно сохраняло свою форму и черная ступица не двигалась.
Постепенно поворачивающееся колесо покосилось, по мере того как внешние духи приближались к зрителям. Вскоре все растущая выпуклость образовала как бы перст, указывающий на Кавинанта.
В свою очередь Кавинант, казалось, с еще большей силой стал чувствовать их песню — пронизывающий, экстатический напев; серенаду, столь же страстную, как погребальная песнь, и столь же бесстрастную, как величественное безличное утверждение. Их приближающиеся огоньки наполнили его благоговением и очарованием, так что внутренне он весь сжался, потеряв способность шевелиться. Круг за кругом духи все приближались к нему, а Кавинант, положив руки на колени, сидел неподвижно, с замершим в груди сердцем, безмолвный перед лицом огненных танцоров. Время от времени длинный язык, выделившийся из кольца, зависал над ним, и он видел, как каждый огонек кланялся ему, проносясь мимо в своем чудном танце. Затем край языка опустился, и движение танца замедлилось, словно для того, чтобы дать каждому духу возможность подольше побыть в обществе Кавинанта. Вскоре огоньки уже крутились возле него на расстоянии протянутой руки. Затем вытянутая часть кольца вспыхнула, как будто танцоры пришли к какому-то решению. Ближайший дух двинулся вперед и опустился на обручальное кольцо Кавинанта.
Тот вздрогнул, ожидая, что огонек обожжет его, но никакой боли не последовало. Пламя трепетало на кольце, словно на фитиле, и Кавинант начал слегка улавливать гармонию песни празднования через палец, на котором было кольцо. Не улетая с кольца, дух танцевал и подпрыгивал, словно мотылек, пьющий нектар с цветка, и мало-помалу цвет его из желто-оранжевого цвета пламени превращался в серебристо-белый.
Когда трансформация завершилась, дух вспорхнул, а на его место опустился другой. Последовала дальнейшая смена огоньков, каждый из которых танцевал на его кольце, пока не становился серебристым, и по мере того как беспокойство Кавинанта исчезало, смена огоньков происходила быстрее. За короткое время почти весь отделившийся от кольца язык превратился в сверкающую белым стайку духов. Каждый новый огонек без промедления садился на Белое Золото кольца Кавинанта, словно торопясь достичь некоего апофеоза, некой кульминации своего существования.
