Как ты считаешь — жестоко это? А теперь послушай, что произошло с этим человеком на самом деле. Как только он понял, что у него за болезнь, он сразу отправился к своему врачу. Врач отправил его в лепрозорий — одного, без семьи — и там распространение болезни было приостановлено. Его лечили, давали лекарства и обучали — в общем, восстанавливали. Затем его послали домой, чтобы он мог жить «нормальной» жизнью вместе с женой и детьми. Как чудесно. И была всего лишь одна проблема. И он не мог вынести этого. Начать хотя бы с того, что ему начали докучать соседи. О, сначала они не знали, что он болен, — они понятия не имели, что такое проказа, и не знали ее признаков, — но местная газета напечатала статью о нем, так что все в городе теперь знали, что он — прокаженный. Они стали избегать его, ненавидели, потому что не знали, как с ним теперь быть. Затем у него начались трудности с самолечением. В стране, где он родился, не выпускалось нужных лекарств и не практиковалась лепротерапия, и потому он в глубине души верил в действенность этих средств, в то, что после того, как его болезнь была приостановлена, он был вылечен, прощен, избавлен от состояния, худшего, чем состояние медленной смерти. Но увы! Как только он перестал заботиться о себе, онемение вновь начало распространяться. Затем наступило резкое ухудшение. Внезапно он обнаруживает, что за его спиной — пока он утратил бдительность и не был настороже — его семья отстранилась от него. Они отнюдь не хотели делить с ним его беду — куда там. Они хотели избавиться от него, вернуться к той жизни, которой жили прежде.
Поэтому они решили вновь упрятать его в лепрозорий. Но после того, как его посадили в самолет — кстати говоря, самолетов в его родной стране тоже не было, — он заперся в туалетной комнате с таким чувством, словно его лишили наследства и не объяснили причин, и вскрыл вены на запястьях. Кавинант с широко раскрытыми глазами словно бы со стороны слушал самого себя. Он бы с радостью заплакал над судьбой человека, о котором рассказывал, если бы это можно было сделать, не жертвуя собственной защитой. Но он не мог заплакать. Вместо этого он тяжело сглотнул и вновь отдался во власть движущей его инерции.
— Я расскажу тебе еще кое-что о шоке культуры. В любом мире есть свои особенные способы покончить с жизнью самоубийством, и гораздо легче убить себя каким-нибудь непривычным методом. Я так и не смог вскрыть себе вены. Я слишком много читал об этом — и слишком много об этом говорил. Эти «слишком» просто отпечатались во мне. Я бы не мог сделать это как следует. Но я мог бы отправиться в тот мир, куда ушел этот человек, выпив, например, чаю с беладонной и не испытывая при этом тошноты. Потому что я недостаточно хорошо знаю об этом. В этом есть что-то смутное, что-то неясное — поэтому не совсем фатальное.
Итак, этот бедный человек в туалете сидел более часа, глядя, как кровь стекает в раковину. Он не пытался призвать кого-то на помощь, пока внезапно не осознал, что собирается умереть, хотя он и так уже мертв, как если бы накануне выпил чая с белладонной. Тогда он попытался открыть дверь, но был уже слишком слаб. И он не знал, какую кнопку нажать, чтобы вызвать помощь. В конце концов его нашли в гротескной позе с ободранными пальцами, словно он… Словно он пытался проползти под дверь. Он… Кавинант не мог продолжать. Скорбь сдавила ему горло, и некоторое время он сидел молча, глядя, как вода с каким-то жалобным звуком струится мимо. Он чувствовал себя больным и слишком отчаявшимся, чтобы выжить; он не мог поддаться этому соблазну. Затем до его сознания дошел голос Морестранственника. Великан мягко спросил:
— Так значит, поэтому ты не любишь рассказывать истории?
Кавинант вскочил, охваченный внезапной яростью.
— Эта ваша Страна пытается убить меня! — свирепо прошипел он. — Она… Вы принуждаете меня к тому, чтобы я покончил с собой! Белое Золото! Берек! Духи! Вы творите со мной такие вещи, которых я не могу перенести. Я совсем не такой — я живу в ином мире. Все эти… Соблазны! Проклятье! Я прокаженный! Неужели вы не понимаете этого?
Взгляд великана и горящий взгляд Кавинанта надолго встретились, и сочувствие в глазах Морестранственника заставило Кавинанта утихомириться. Он стоял, вцепившись в край борта, в то время как великан устало и печально смотрел на него. Кавинант увидел, что он его не понимает; «проказа» была словом, которое, казалось, не имело в Стране никакого смысла.
— Давай! — сказал Кавинант с болью в голосе. — Смейся над этим. Радость в ушах того, кто слушает.
Однако великан доказал, что он все же понимает кое-что. Сунув руку под куртку, он вытащил кожаный сверток, развернув который, обнаружил перед Кавинантом большой кусок тонкой гибкой шкуры.
