— Здесь, — сказал он, — ты увидишь много подобного, прежде чем расстанешься со Страной. Это клинго. Великаны завезли его в Страну много лет назад — но я избавлю нас обоих от труда рассказывать, — он оторвал от угла шкуры небольшой клочок и отдал его Кавинанту. С обеих сторон клочок оказался липким, но легко передавался из рук в руки, не оставляя при этом никаких клейких пятен.
— Доверься ему. Положи свое кольцо на этот клочок и спрячь под одеждой. Никто тогда не будет знать, что у тебя есть талисман Дикой Магии. Кавинант тотчас же ухватился за эту идею. Стащив кольцо с пальца, он положил его на клочок клинго. То крепко прилипло: он не мог стряхнуть кольцо, однако без труда мог оторвать его. Кивнув самому себе, он положил кольцо на кожу, затем расстегнул рубашку и прилепил клинго в центре груди. Клинго надежно прикрепилось, не доставляя при этом Кавинанту никакого неудобства. Быстро, словно стараясь не упустить представившуюся возможность, он застегнул рубашку. К своему удивлению он, казалось, начал ощущать вес кольца своим сердцем, но решил не обращать на это внимания. Морестранственник аккуратно свернул клинго и убрал сверток под куртку. Затем он снова быстро взглянул на Кавинанта. Тот попытался улыбнуться в ответ, но его лицо, казалось, было способно изображать лишь оскал. Наконец он отвернулся и вновь уселся на носу лодки, наблюдая за ее ходом и «переваривая» то, что сделал для него Морестранственник. Поразмышляв некоторое время, он вспомнил про каменный нож Этиаран. Нож делал возможным самодисциплину, в которой Кавинант остро нуждался. Он перегнулся через борт лодки, чтобы увлажнить лицо, затем взял нож и усердно сбрил бакенбарды. Растительности на лице была уже восьмидневной, однако острое, гладкое лезвие выбрило его щеки и шею, ничуть не поранив его при этом. Но он уже отвык от подобных упражнений, отвык от риска; мысль о возможности пораниться до крови заставила его сердце затрепетать. Потом он начал понимать, как срочно ему надо вернуться в свой реальный мир и восстановить свои навыки прежде, чем он окончательно утратит способность выживать, будучи прокаженным.
Позднее в этот день пошел дождь, и легкая морось испещрила поверхность реки, раздробив отражение неба на мириады осколков. Водяная пыль, словно из пульверизатора, орошала его лицо, медленно стекая на одежду, так что наконец ему стало так сыро и неуютно, словно он промок насквозь. Но он мирился с этим, впав в какое-то монотонное забытье, размышляя о том, что выиграл и что потерял, спрятав свое кольцо. Наконец день пошел на убыль. Тьма возникла в воздухе незаметно, словно дождь просто стал темнее, и в сумерках Кавинант и великан мрачно поужинали. Великан был так слаб, что едва мог бы самостоятельно принять пищу, но с помощью Кавинанта заставил себя неплохо поесть и выпить немного «глотка алмазов». Затем и тот, и другой вновь замолчали. Кавинант был рад наступлению темноты; она избавила его от возможности видеть всю изможденность великана. Перспектива провести ночь на сыром полу лодки вовсе не привлекала его, и, скорчившись у борта, мокрый и продрогший, он попытался расслабиться и уснуть.
Через некоторое время Морестранственник стал напевать слабым голосом:
Казалось, он черпал силы в этой песне, с ее помощью безостановочно передвигая лодку против течения, направляя ее на север, словно не было в мире такой усталости, которая могла бы заставить его поколебаться. Наконец дождь прекратился; завеса облаков медленно разорвалась. Но Кавинант и великан не нашли облегчения в просветлевшем небе. Над горизонтом, подобно кляксе, поставленной дьяволом, стояла луна на поруганном звездном фоне. Она окрасила окружающую местность в цвет сырого мяса, наполнив все вокруг какими-то странными исчезающими формами малинового цвета, напоминающими призраков немыслимых убийств. От этого цвета исходила какая-то гнилостная эманация, словно Страна освещалась неким злом, некой отравой. Песня великана стала пугающе слабой, почти неслышной, и даже сами звезды, казалось, шарахались с пути, по которому двигалась луна.
Однако рассвет принес омытый солнечным светом день, не омрачаемый ни единым намеком или воспоминанием о мерзком пятне. Когда Кавинант поднялся и осмотрелся вокруг, то прямо к северу увидел горы. Они простирались на восток, где на вершинах самых высоких из них все еще лежал снег; однако горная цепь резко обрывалась в том месте, где она встречалась с рекой Белой. До гор, казалось, было уже рукой подать.
— Десять лиг, — хрипло прошептал великан, — против такого течения потребуется не меньше половины дня.
Внешний вид великана наполнил Кавинанта острым страхом.
