— Раймонд Торрес, — голос Марша дрожал, и Фрэнк понял, что прежний бесстрастный тон был лишь попыткой скрыть переполнявшее его отчаяние, — Раймонд Торрес знает о человеческом мозге больше, чем кто-либо другой в нашей, черт ее возьми, благословенной стране. Его опыты по восстановлению функций, Фрэнк, — это больше, чем невозможное. То есть и я бы ни за что не поверил в них, если бы мне не довелось самому увидеть результаты. И я хочу, чтобы он сделал это же с Алексом.
— Но, Марш…
Но Марш уже вскочил на ноги, нетерпеливым движением сдвинув на край стола стопку рентгенограмм, распечаток, графиков и разных других бумаг, описывавших и изображавших с разных сторон изуродованный мозг его сына.
— Алекс еще жив, Фрэнк. И пока он жив, я должен помочь ему. Как — неважно. Я не могу просто взять и оставить все это как есть — ты же сам понимаешь, чем это может ему грозить. «Овощ» — помнишь, как нас коробило от этого слова в колледже? А перспектива — ты же сам сказал мне — именно такова. Хуже этого не может быть ничего, Фрэнк, поэтому приезд Торреса — это хотя бы надежда. Позвони ему, прошу тебя. Прямо сегодня. И скажи, что я хочу поговорить с ним. Просто поговорить. Может быть, удастся убедить его приехать.
Видя, что Мэллори все еще колеблется, Марш подошел к нему и осторожно взял за локоть.
— Фрэнк, пойми, Алекс — это все, что у меня есть. Я не могу дать ему умереть. Самому мне тогда жить, будет незачем.
Когда Марш вышел из кабинета, Фрэнк Мэллори поднял трубку и набрал номер клиники в Пало Альто, где находилась лаборатория Торреса. Разговаривали они примерно двадцать минут — и почти все это время он убеждал Торреса в необходимости увидеться с Маршем Лонсдейлом.
Торрес, по обыкновению, не стал ничего обещать, но согласился встретиться с бывшим однокашником и посмотреть пациента.
Фрэнк повесил трубку. В глубине души он надеялся, что Торрес откажет ему.
Марш Лонсдейл приехал в Пало Альто, где располагалась лаборатория Раймонда Торреса, утром. Сколько он ни пытался заставить себя думать только о деле, приведшем его сюда, ощущение безнадежности и тоски все сильнее сжимало сердце.
Здание института, где располагалась лаборатория Торреса, впечатляло еще издали — своим безобразием. Начинали его строить явно как усадьбу, с большим размахом. Последующие владельцы решили пристроить к основному зданию два крыла и, надо отдать им должное, постарались как-то подогнать их под георгианский стиль центральной части. Однако неудачно — в итоге крылья выстроили в функциональном стиле начала века, который выглядел просто-таки худосочным по сравнению с георгианской мощью главного здания. Строение было окружено стриженым газоном с редкими пальмами; о нынешнем предназначении этого своеобразного памятника архитектуры можно было догадаться лишь по медной доске, укрепленной на большом камне у поворота с основного шоссе на дорогу, ведущую к самому зданию. Надпись на доске гласила: «Институт мозга».
Когда Марш вошел в вестибюль, девушка, сидевшая за конторкой, сразу повела его в кабинет Торреса. Взяв у Марша все его бумаги, она передала их Торресу, но тот, бегло просмотрев, отдал их ассистенту. Взяв папку, ассистент вышел, Торрес предложил Маршу сесть, после чего с излишней, на взгляд Марша, тщательностью принялся набивать и раскуривать трубку.
Маршу потребовалось всего несколько секунд, чтобы увидеть, что манеры и внешность Торреса не соответствовали традиционному образу крупного ученого. Высокий, сухощавый, резкие черты лица — в обрамлении рано поседевших длинных волос, более уместных для актера или певца, чем для нейрохирурга. «Голливудскую» внешность Торреса еще более подчеркивал шелковый, с отливом костюм и холодная, высокомерная, на взгляд Марша, манера держаться. Несмотря на всю свою славу в научном мире, Раймонд Торрес на первый взгляд сильно напоминал преуспевающего домашнего врача в богатом квартале, скорее интересующегося еженедельной партией в гольф, чем собственной медицинской практикой.
Разожженная и пускающая клубы дыма трубка не добавила разговору оживления — собственно, он состоял из нескольких фраз, которыми Торрес удостоил Марша между двумя затяжками. К сожалению, он не сможет дать доктору Лонсдейлу окончательный ответ до тех пор, пока результаты тестов не будут досконально изучены сотрудниками лаборатории. А это займет, очевидно, весь сегодняшний день.
— Я подожду, — кивнул Марш.
Торрес, кинув острый взгляд на коллегу, пожал плечами.
— Как пожелаете… но я могу с тем же успехом позвонить вам, чтобы сообщить о результатах и о решении.
Марш покачал головой.
— Нет. Я предпочел бы услышать о нем от вас лично. Поймите, Алекс — мой единственный сын. А обратится мне больше, кроме вас, не к кому.
Торрес поднялся со стула и снова кинул на Марша взгляд, в нем явственно прочитывалось — «аудиенция окончена».
— Что ж, могу вам только сказать еще раз — как пожелаете, доктор Лонсдейл. Покорнейше прошу извинить — сегодня у меня очень плотный график.
Марш, не веря услышанному, в упор смотрел на хирурга.
