Проклятие семьи Грин полностью

– Впрочем, объяснив преступления, я чувствовал, что чего-то не хватает – некого фактора, penchant[96], который сделал бы эту оргию ужаса возможной и вдохнул бы в нее жизнь. Мы ничего не знали о детстве Ады или о ее предках и унаследованных инстинктах, а без этой информации в ее злодеяния, несмотря на их кристально чистую логику, невозможно поверить. Поэтому следующим шагом была проверка психологической наследственности и окружения Ады. Я с самого начала подозревал, что она дочь фрау Маннхайм. Но даже когда этот факт подтвердился, не понимал, какое отношение он имеет к делу. Из разговора с фрау Маннхайм было ясно, что когда-то давно Тобиаса и ее мужа связывали темные дела. Позже она призналась, что ее муж умер тринадцать лет назад, в октябре, в Новом Орлеане, после годового пребывания в больнице. Она также сказала, если помните, что видела Тобиаса за год до смерти мужа. То есть четырнадцать лет назад – как раз когда Тобиас удочерил Аду. Я подумал, что между Маннхаймом и преступлениями может быть связь, и даже поиграл мыслью, что Спроут и есть Маннхайм и что через все это дело тянется грязная ниточка шантажа. Я решил разобраться. Мое загадочное путешествие на прошлой неделе привело меня в Новый Орлеан, и там не составило труда узнать правду. Просмотрев записи актов смерти за тот октябрь, я обнаружил, что Маннхайм около года перед смертью находился в лечебнице для душевно больных преступников. Я поднял в полиции кое-что из его послужного списка. Адольф Маннхайм, отец Ады и известный немецкий преступник и убийца, был приговорен к смерти, но бежал из тюрьмы в Штутгарте и перебрался в Америку. Подозреваю, что покойный Тобиас содействовал его побегу. Так это или нет, факт остается фактом – отец Ады был убийцей и закоренелым преступником. В этом-то и кроется объяснение ее действиям…

– Хотите сказать, она свихнулась, как ее старик? – спросил Хис.

– Нет, сержант. Я просто имею в виду, что потенциальная возможность преступить закон у нее в крови. И когда созрел мотив, врожденные инстинкты заявили о себе.

– Одних денег, – вмешался Маркхэм, – вряд ли достаточно, чтобы вдохновить на такие зверства.

– Аду вдохновляли не только деньги. Истинный мотив лежит гораздо глубже: причудливая и ужасная комбинация ненависти, любви, ревности и стремления к свободе. Во-первых, в ненормальной семье Грин она была Золушкой. На нее смотрели свысока, относились, как к прислуге, заставляли день и ночь ухаживать за несносной больной, следили, как выразилась Сибелла, чтобы она не ела хлеб даром. Легко представить, как четырнадцать лет Ада размышляла над таким обращением, взращивала обиду, впитывала окружающий ее яд и в конце концов начала презирать окружающих. Одного этого было бы достаточно, чтобы пробудить ее врожденные инстинкты. Почти удивительно, что она не сорвалась гораздо раньше. Но в картине появился другой, не менее важный фактор. Она влюбилась в Вонблона, что вполне естественно для девушки в ее положении, а затем узнала, что его сердце отдано Сибелле. Она либо знала, либо сильно подозревала, что они женаты, и ее обычная ненависть к сестре усилилась злобной, разъедающей душу ревностью…

Ада – единственная, кто, согласно завещанию старого Тобиаса, не обязан жить в усадьбе в случае вступления в брак, и в этом она усмотрела шанс получить все и в то же время избавиться от людей, против которых в смертельной ненависти восставала ее страстная натура. Она рассчитывала освободиться от родственников, унаследовать миллионы и завладеть Вонблоном. Месть играла свою роль, и все же я склонен думать, что основной движущей силой был любовный фактор. Он дал ей силу и мужество, поднял на экстатический уровень, где все казалось возможным и где она была готова заплатить за желаемый результат любую цену. Кстати, хочу кое-что напомнить: Бартон, молодая горничная, рассказывала, что Ада порой впадала в ярость и грязно ругалась. Мне следовало что-то заподозрить, но кто на той стадии игры серьезно воспринимал Бартон?