Витантонио выпрямился и стал наблюдать за горлицами. Он желал им не стать добычей сокола, который как раз появился из-за деревьев и стал кружить в воздухе, выжидая мгновение, чтобы обрушиться на жертву. Франко тоже встал во весь рост.
– Есть! Схватил! – закричал он восторженно, глядя, как сокол вонзает когти в беззащитное тельце горлицы и исчезает с ней в ветвях сосны.
Крона дерева дрогнула, словно от порыва ветра, и сверху к ногам юношей посыпались белые перья. Франко ликовал.
– Черт, потрясающе! Видел, как он ее убил? – кричал он.
Витантонио не ответил. Он смотрел под ноги, на землю, усыпанную перьями бедной птицы. Позже, когда они вернулись к труллам с полным ягдташем, все стали хвалить меткость Витантонио, и он забыл о горлице.
Вечером на гумне Доната и Кончетта освежевали зайцев и оставили их на ночь мариноваться в вине с луком, сельдереем, лавровым листом, перцем и щепоткой мелко нарезанного тимьяна. Назавтра обе женщины с утра заперлись на кухне. Они налили в большую кастрюлю полстакана оливкового масла и поджарили в нем несколько ломтиков бекона, лук, сельдерей и пару морковок. Достали зайцев из маринада, слегка обсушили и прижарили в той же кастрюле, а потом оставили готовиться на очень медленном огне. Время от времени Доната или Кончетта подходили к кастрюле и вливали туда стакан винного маринада или немного бульона. Через полтора часа они достали зайчатину и еще больше часа разбирали мясо, снимая его с костей и нарезая мелкими кусочками.
В полдень, когда стали собираться Вичино и Галассо со всеми своими детьми, Кончетта сварила в горшке ореккьетте, а Доната снова поставила на огонь кастрюлю с соусом и овощами и выложила в нее нарезанную зайчатину. Как только паста была готова, ее переложили туда же, все перемешали и отнесли кастрюлю на стол. Поднялся неописуемый гвалт. Похвалы поварихам долго не утихали, смешиваясь с дифирамбами Витантонио за его ловкое обращение с ружьем. Обычно, когда обитателям труллов удавалось добыть хорошую дичь, ее относили в деревню – землевладельцам, врачам и иногда священнику. Тощий всегда относил зайцев, подстреленных им самим или Сальваторе, Анджеле Конвертини. Но в тот день охотником был Витантонио, и ему не надо было никого задабривать. Он улыбнулся и потупился: похвалы вызывали смешанное чувство гордости и стыда.
Девять лет прошло с той прогулки с ружьем по оливковым рощам Чистернино, но Витантонио чувствовал такой же охотничий задор. Теперь он сам рисковал превратиться в добычу, но и не думал отступать, пока не настигнет кузена и не заставит заплатить за смерть всех невинных жертв. Друзья пришли в Челенца-Вальфорторе только пятого октября. Войдя наконец в деревню, они увидели, что снова опоздали: немцы обстреляли мирных жителей из автоматов и пушек, на этот раз погибли трое детей и семнадцатилетний юноша. Ни у Витантонио, ни у его спутников не осталось больше слез, чтобы оплакивать жертв этих новых зверств. В ту ночь они снова поклялись, что виновные дорого за все заплатят, и ровно в этот момент Англичанин сообщил:
– Нам приказано влезть в самое пекло – завтра мы перейдем линию фронта.
Союзники были уверены, что немцы тормозят их, чтобы успеть окопаться на севере, поэтому они велели отряду Донована как можно скорее проникнуть на вражескую территорию. Им были нужны там свои люди. Витантонио и его товарищи покинули Челенцу глубоко потрясенные, физически страдая, вспоминая троих детей, убитых немецкими снарядами.
– Мы должны наверстать упущенное и перейти линию фронта, – приободрил их Англичанин.
Понять, где именно проходит эта линия, было не так-то просто. Дни выдались грозовые, дождливые, места сражений непрерывно менялись. Затопленные низины между реками Триньо и Сангро стали ареной постоянных стычек, наступлений и отступлений обеих армий, из-за чего было очень трудно окончательно определить позиции. Дважды отряд Англичанина вступал в перестрелку с немецкими солдатами, не зная, были ли это части арьергарда, прикрывающие отступление, или передовые отряды, начинающие контратаку. Донован решил удвоить бдительность, и теперь они спали днем, а передвигались ночью.
По мере приближения к горам в Витантонио крепла надежда на встречу с Джованной. Он думал об этом ежесекундно. Возможно, в тот день у заводи Юро он поспешил, поставив под сомнение возможность этой любви. Сейчас он раскаивался в своих словах и восставал против здравого смысла, заставившего его сказать, будто им суждено навсегда остаться братом и сестрой.
На третий день вечером, готовясь к переправе через реку Триньо, они встретили группу из пяти беглецов, также направлявшихся на север, чтобы перейти линию фронта и уйти в горы. Впереди шел великан ростом больше двух метров.
– Говорят, в Майелле есть люди, которые готовятся к борьбе. Мы тоже хотим сражаться, – признался великан, когда понял, что имеет дело с союзниками и может говорить начистоту.
Его звали Примо Карнера, и он возглавлял небольшой отряд бывших итальянских солдат, желавших присоединиться к партизанам.
