Еду к маме на автобусе номер триста восемьдесят шесть. Весь Лондон опять перекопали: ремонтируют канализацию, или прокладывают кабели, или меняют лопнувшие трубы. Недра города обнажают, его внутренние органы вытаскивают наружу. Там, под мостовыми и тротуарами, целый мир. Не просто сеть трубопроводов, а сложные, похожие на муравейники, системы, подающие электричество, газ и воду во все концы города, коллекторы и туннели, колодцы, подвалы, дренажные и сточные трубы. Целые резервуары и подводные реки. Живут там крысы, черви и даже мерзкие пещерные пауки. Под землей Блэкхита погребены почти все жертвы лондонской чумы. Кучи костей. То, что мы каждый день видим на поверхности, занимаясь своими делами, — всего лишь хрупкая недолговечная верхушка необъятного кладбища.
В это утро дорожные работы повсюду, как и пробки. Подумываю выскочить на следующей остановке и срезать через парк, но только поднимаюсь, чтобы сойти, как автобус дергается и набирает ход. Деревья Гринвичского парка закрыты вуалью дождя. Вижу за белыми колоннами Куинс-Хауса себя и Себа: мы бежим вверх по холму под струями с неба, оба хохочем в восторженном страхе быть пойманными. От кого мы тогда убегали?
Мы искали маленький дом из красного кирпича, взятый под стражу невысокой железной оградой, — странный, постоянно запертый. Бежали, и дождь швырял в лицо холодные брызги, пахнувшие землей да прелыми листьями. Себ немного опередил меня. Подхватил с земли несколько веток и швырнул вниз, в невидимого преследователя. Дом в парке нашли не сразу: сначала бегали туда-сюда по официальным бетонированным дорожкам, потом — взад-вперед по неофициальным, хорошо протоптанным, покрытым раскисшей грязью тропинкам и даже через участки неухоженной травы. Наконец мы его заметили. Дом уютно расположился под дубами и каштанами далеко за Крумс-Хиллом. Такой милый, с аркой над большой зеленой дверью, но необитаемый. И без единого окна.
Себ перепрыгнул через ограду и забарабанил в дверь.
— Впустите! — заорал, тряся ручку.
— Не дури. Он закрыт на веки вечные, — сказала я. — Тут никто не живет.
В парке было безлюдно и тихо, только капли негромко стучали по листьям. Наш преследователь, если он был, испарился.
— Холодно. Может, пойдем в кафешку, возьмем горячего шоколада? — предложила я.
— У тебя что, деньги есть?
— Нет.
— И у меня нет. Хочу посмотреть, что там внутри.
— Да ничего, просто вход в подземный мир.
— Куда-куда? — Себ поднял с земли обломок толстой ветки ближайшего дуба и собрался таранить ею дверь.
— Сеть потайных туннелей. Под парком и пустошью, — объяснила я. — Их выкопали когда-то давно, чтоб проложить к больнице водопроводные трубы и электрические кабели.
— А ты откуда знаешь?
— В школе проходили. Во время войны они служили бомбоубежищем, потому что глубоко под землей. Взрывы туда не доставали.
— Хочу взглянуть.
Себ еще раз попытался штурмовать дверь. И когда навалился всем телом, петли заскрипели. Дождь полил сильнее. Я дрожала, сжавшись в укрытии под кирпичной аркой над входом, а Себ достал перочинный нож и принялся ковыряться в замке. Над головой по листьям платанов барабанили капли. В напитанном влагой воздухе висел острый, густой запах сырой земли. Согреться никак не удавалось, и я крепко сжала зубы:
— Себ, пойдем. Я околела.
— Ш-ш-ш! Вечно ты норовишь удрать! Не пойду никуда. Хочу попасть внутрь.
Он знал, что спорить я не буду, как бы ни мечтала о тепле, сухости и о чем-нибудь горяченьком в желудке. Любимый не сомневался: я сделаю все, что он прикажет.
Казалось, прошли годы, прежде чем Себ открыл дверь. Та в ответ скрипнула ржавыми петлями, дохнула на гостей затхлостью, распахнула перед нами черноту. Себ сделал несколько осторожных шагов вперед. Я — следом, вцепившись в его анорак. Когда глаза привыкли к темноте, мы начали спускаться по крутым крошащимся ступеням. В свете из открытой двери наверху едва удалось разглядеть наполненный водой бассейн. Себ достал фонарик из того же кармана, где лежал перочинный нож. Парень всегда был готов к приключениям. Мы обошли бассейн вокруг по низкому сводчатому туннелю. Жутковатую тишину изредка нарушали преувеличенно громкое бульканье воды и похожий на свист звук — наверное, ветер. Прочие звуки внешнего мира остались где-то наверху, в тысячах миль от нас.
— Садись, — велел Себ.
Я повиновалась и почувствовала под спиной неровную стену. Парень чиркнул спичкой, и в свете ее огонька я увидела в его руке пачку сигарет. Он прикурил сразу две, одну отдал мне. Я затянулась хмельным дымком:
— Где взял?
— В парке. Там, за деревьями, ошивался кто-то. На земле валялась куртка, в кармане — сигареты. Я взял.
— Это воровство. Можем вляпаться в неприятности.
— А не надо было куртку бросать. И вообще, он за нами подглядывал.
— В смысле?
— Ну, раньше. В цветочном саду. Спрятался и подсматривал. Я видел. А когда мы встали, смылся.
— Да кто?
Себ пожал плечами. Затянулся сигаретой.
— Пойдем. Мне страшно. — Я поднялась на ноги.
— Еще бы тебе не было страшно! Я, вообще-то, собирался запереть тебя здесь одну.
