Подхожу к маме. Из окна на нас обеих льется солнечный свет. Дождь перестал. Глоток приготовленного в перколяторе кофе умиротворяет. На улице по-прежнему холодно, но солнце освещает гостиную. Мама устраивается, ставит на колени специальный подносик — странное приспособление с пришитой внизу подушкой, чтобы не качалось, — и пьет кофе. Чего у матери не отнять, так это умения готовить хороший кофе.
— Можешь забрать почти все. Мне это больше не нужно.
Опускаю взгляд на открытый чемодан. Внутри — симпатичная ткань, собранная в рюш на кармане, да матерчатые петли, пришитые наискось, чтоб крышка не падала назад, когда открывается.
— Сам-то чемодан я оставлю. Это же «Ревелэйшн». Сейчас такие уже не делают. Нынешние все на колесиках. Как будто у всех руки-ноги отнялись. Видимо, люди именно поэтому становятся ниже и жирней. Согласна? Всему виной эта ужасная эпидемия.
— Какая такая ужасная эпидемия?
— Ожирение. Никого не минует. И все из-за этих колесиков — тянут за собой то, что раньше носили в руках. Да эти пульты дистанционного управления — щелкают сидя, вместо того чтобы встать, подойти и переключить.
Улыбаюсь. Мама в ответ смеется — и пару мгновений мы единодушно веселы.
Ставлю свой кофе на маленький столик сбоку и наклоняюсь покопаться в чемодане. Ткани, ленты, шитье. Грибок для штопки! Удивительно… Беру его в руки. Где это мне недавно в голову приходила мысль о грибке? Будто толчок: вспоминаю дырку в носке Джеза — и это наполняет неодолимой жаждой вернуться к нему. А ведь еще надо пережить утро… Мука…
— Если нужны пуговицы — забирай. Я уже не могу шить… пальцы не слушаются.
Мама указывает подбородком на квадратную коробку из-под печенья в углу чемодана. Я подцепляю крышку и запускаю руку в прохладную кучку пластмассы и перламутра. Одна особенная пуговка-маргаритка привлекает взгляд, и я вдруг вижу себя ранним весенним утром вместе с Жасмин. Спрятанное во мне глубоко-глубоко воспоминание так не хочется разрушать… Закрываю крышку.
Поздно. Мама заметила.
— А… Помню-помню эту пуговку. Маргаритка. Открой-ка. Дай ее мне! Почему это я ее узнала?.. Девочка! Точно! Красивая девочка с «цветочным» именем. Мне всегда нравились такие имена, но твой отец настоял на Соне. Школьная подружка? Да! Мы сидели рядом в воскресной школе.
Нет, мама, не сидели вы рядом. Это воспоминания смешались. Ты привела Жасмин в Дом у реки. В первый раз пустила туда чужого ребенка. Это был какой-то хитрый план. И уверена, ты об этом помнишь.
— Тогда она уехала сразу после занятий в страшной спешке… Кто-то ее расстроил. Кто же?
Я, мама. Я ее расстроила. Она собиралась украсть у меня Себа. Мне было больно, как никогда. Невыносимо. С ревностью не совладаешь. Если выплескиваешь ее — тебя осуждают, если носишь в себе — она сжирает изнутри. Это мука. Жасмин была моей мукой.
Мама тяжело встает из кресла и идет к окну. Какое-то время возится со шторами, чтобы закрыться от солнца, — оно бьет ей в глаза. Я встаю помочь, но старушка отмахивается:
— Сама управлюсь, спасибо. Это полезно для талии.
У матери хорошее настроение, поэтому я, подыгрывая, выдаю примирительный смешок и усаживаюсь на место.
Она говорит, стоя ко мне спиной. Насколько искренно ее смущение, не понять.
— Пуговки, пуговки… В переулке за Домом у реки. Как минимум три… да, три упали с ее хорошенького платья. Вспоминается стишок… — Старушка откидывает назад голову. — «Небрежность платья норовит придать одежде страстный вид»…[12] — декламирует нараспев. — Это Геррик, Соня.
Ковыляет назад к своему креслу.
— Как ее звали?
— Жасмин, мама. Ты хотела, чтобы мы подружились.
— А ты отказалась. Ты всегда была такой своенравной. Это из-за тебя она плакала?
— Теперь уж не вспомнить. Но это у нее были пуговицы в виде маргариток. Точно.
— Пуговицы, которые разлетелись по всему переулку. Кто их подобрал? Как они очутились в моей коробке для шитья? Забери их, Соня, прошу. Мне эти вещи больше не нужны. Сделай Кит симпатичный топик с пуговицами-маргаритками.
Я встаю, собираю ленты, грибок, коробку с шитьем и запихиваю в хозяйственную сумку. Избавлюсь от всего этого чуть позже.
Захожу домой. На автоответчике телефона в гостиной сообщение от Грега — просит срочно позвонить. Снимаю трубку, набираю его номер.
— До тебя уже который день не дозвониться. Что происходит?
— Ничего. Ничего не происходит.
— И на сообщения не отвечаешь. Уезжала куда-то? В смысле, кроме как к своей маме?
— Только на рынок.
— Бери с собой мобильный, чтобы Кит в случае чего могла с тобой связаться! Сколько можно просить!
— Я слегка простыла, только и всего. Может, спала, когда ты звонил. Но я здесь, как всегда…
Он цыкает.
— Ладно, — продолжает устало. — Слушай. Я поменял рейс. Вернусь в четверг рано утром.
Бога ради, ну почему Грег решил приехать домой пораньше именно на этой неделе? Обычно он сюда особо не торопится: в случае чего, как правило, продлевает командировку или сообщает, что рейс задержали.
— Позвони Смитам, предупреди, что в четверг мы заняты. Приедет Кит, проведем вечер вместе. Но приглашение давнишнее, так что придется за нас извиниться.
— Ты о чем?
