Мальчик схватил меня и толкнул к стене. Его уже такая привычная твердость прижалась к моему бедру.
— Тебя-то я не боюсь! А если тот странный соглядатай сейчас здесь? — прошептала я.
Себ взял меня рукой за шею, сжал так сильно, что я закашлялась. Однако почувствовала, что ему тоже страшно.
— Что ты для меня сделаешь, если отпущу?
— Ничего, — задыхаясь, выдавила я. — Отпусти.
Его ладонь сжалась еще сильнее. Перед моими глазами — синяя вена на запястье, напряженные жилы.
— Что сделаешь, спрашиваю?
— Все, — прошипела я. — Чего хочешь?
— Прямо сейчас?
— Снаружи. Если выберемся.
— В парке?
— Да. Там. На свежем воздухе. Не хочу в темноте.
Любимый разжал пальцы, и мы быстро пошли назад к ступеням, к сочащемуся из двери свету. Сердце в моей груди бешено колотилось.
Когда выбрались наружу, Себ велел мне лечь на траву.
— Дождь же.
— Ну и что?
Я, как всегда, не стала противиться. Прильнула к нему. Но парень хотел не того, о чем я думала. Он крепко прижал меня к себе, и наши тела покатились с холма. Мы налетали на кочки и пучки травы, вес мужского тела больно давил меня, небо опрокидывалось, исчезало и снова вылетало сверху, и плоть наша билась так, что дух вон… Когда мы наконец остановились у подножия, Себ снова потащил меня на высоту. Новый склон оказался с уступами, и на этот раз, скатываясь, мы на доли секунды должны были бы зависать в воздухе. Я пыталась сопротивляться, но он лег сверху и, заведя мои руки за спину, крепко их держал. Мы покатились.
Себ столько раз мог поранить меня или себя! Но юноша считал нас неуязвимыми, а я верила ему.
Нажимаю кнопку звонка на двери в мамино жилище и нетерпеливо жду ответа. Жаль, что сегодня именно этот вторник, а не прошлый и не следующий, потому как по вторникам мама ездит в группу Университета «третьего возраста»,[11] чтобы определить темы, которые они будут обсуждать в дальнейшем. Мне страшно не хочется оставлять Джеза одного так надолго.
Дверь открывается. Мама подозрительно оглядывает сумки у меня в руках.
— Вот, купила тебе сыра на рынке.
— На рынке?
Иду по коридору, бросаю ей в ванную пачку косметических салфеток, а потом направляюсь в кухню, где выкладываю в холодильник упаковки пекорино и таледжо.
— Джун только на рынок и ходит. И носит оттуда такое, будто сидит без гроша.
Мать стоит у двери в прихожей, разговаривая с моей спиной. Забыла, что ей понравились эти сыры в последний раз, когда вместе обедали, и я пообещала купить их на рынке у Алекси.
— Ох, не думаю, что люди берут продукты на рынке из соображений экономии, — говорю я. — Скорее, дело в ценности новизны. Там можно купить то, чего в других местах не найдешь.
— Если ты хочешь сказать, что таледжо не продается в «Уайтроузе», значит считаешь меня выжившей из ума! — срывается на меня мать. — Я еще не полная дура. Компьютер слегка тормозит, но это вовсе не значит, что я не в состоянии сама купить себе сыр! Человек из «Окадо» точно знает, что мне по вкусу, к тому же этот сыр пастеризованный. С «Уайтроузом» не пропадешь!
— Ладно, я все равно положила покупки в холодильник, а ты уж решай. Если хочешь, давай закажу тебе что-нибудь прямо сейчас.
Сажусь за ее компьютер и стараюсь не обращать внимания на едкие комментарии. Родительница готовит мне кофе. Обстоятельства вынуждают именно меня присматривать за мамой. Альтернативы нет. Остальным ее потомкам не удается так угождать старушке. В тяжелые мгновения, когда ее резкие, уничтожающие комментарии бьют по самым больным местам, я напоминаю себе, что это лишь небольшая епитимья за возможность жить в Доме у реки, без которого я не могу.
— Я тут копалась в чемодане. Решила: ты все продаешь, значит стоит собрать манатки, — говорит мама.
Закусываю губу и слежу за ее взглядом. Она подагрическим пальцем указывает на старый кожаный чемодан, что стоял в этой комнате с момента ее переезда. Тогда матушка оставила почти весь свой архив и фотоальбомы в Доме у реки. Там достаточно подходящих уголков, гараж, в котором мы никогда не паркуемся, и чердак с низким потолком, годный разве что для хранения коробок со старьем. Но мать все же взяла с собой сюда старый чемодан, набитый хламом. Ее было не переубедить.
— Не хочу, чтобы все, кому не лень, копались в моих личных вещах, — ответила она, когда я предложила оставить кейс в гараже.
— Никто туда не заберется, — пыталась я убедить родительницу. — Ты же знаешь, Грег для безопасности укрепил двери.
— Мне надо разобрать содержимое. Будет чем заняться теперь, когда я лишена собственного дома, за которым надо ухаживать.
Время от времени я думаю о чемоданах, которые мама оставила на чердаке, и прихожу в отчаяние, представляя, что в один прекрасный день их все придется разобрать.
— Те коробки, что лежат на чердаке, — мама словно прочла мои мысли, — когда будешь освобождать дом, можешь привезти мне.
Она так подталкивает меня к переезду, но я не поддаюсь на провокацию. Чемодан, на который старушка показывает пальцем, стоит открытый вплотную к пуфу, куда она обычно кладет ноги, когда сидит в гостиной.
