Снова наплывают воспоминания. Вижу синие сполохи, слышу сирены, испуганные голоса взрослых… Возвращаюсь в прошлое.
Полицейский катер, потом «скорая», голубые вспышки, шум — и вот я обнаруживаю себя на жесткой пластиковой скамейке в холодном коридоре. Не помогают согреться ни «Боврил»[17] в пластиковой чашке, ни грубое серое одеяло, которым укутали мои плечи.
Вокруг толпятся люди. Смотрят на меня сверху вниз, что-то спрашивают.
— Держала изо всех сил! — Я рыдаю, меня трясет, зубы клацают. — Не отпускала!
В море лиц появляется медсестра: бледная кожа, золотистые кудряшки выбиваются из-под крохотной шапочки, выщипанные брови изгибаются крутыми дугами. От этого у женщины такое лицо, будто она постоянно в глубоком шоке. Отчетливо помню ее испуг, как чуть кривился ее рот, выговаривая: «Прошу прощения».
Я подождала успокаивающих объятий: «Они ошиблись».
Лица менялись, комкались, рассыпались, лишь одна пара глаз глядела на меня с таким поначалу незнакомым выражением… Никогда прежде не видела такого взгляда, зато потом — много раз: неприкрытая ненависть.
До сих пор не уверена, чей жуткий вой прогнал их в глубину белого коридора — мой или кого другого.
— Соня, — говорит Хелен, — ты в порядке? Тебе уже лучше? Хочешь чего-нибудь? Может, еще водички?
Люди в ресторане амфитеатра плавают. Комната внезапно будто перенеслась на реку: покачивается вверх-вниз, как «Клипер». Я вцепляюсь руками в края кресла.
— Все нормально, — наконец удается сказать. — Я, пожалуй, выпью бокал вина.
Говорю себе: даю Хелен полчаса, потом извиняюсь и ухожу.
— И дело не только в том, что произошло с Джезом, — продолжает моя подруга, — а еще и в том, чтó это происшествие сотворило с моей семьей. Началось все в прошлую субботу. Я была на закрытом просмотре в Хокстоне. У Нади. Жаль, ты этого не видела! Так хотелось с тобой поговорить… Она делала слепки своего живота на разных стадиях беременности. «Модроком».
— Чем?
— «Модрок» — это такой гипсовый бандаж, который накладывают на переломы конечностей. Можно заказать по Интернету, «скопировать» свой беременный торс, ибо это не повторится — уж в Надином случае точно, ей ведь уже сорок пять. Модная тенденция, Соня. А мы с тобой стареем! Ладно, в общем, по дороге домой меня вдруг осенило: я не видела Джеза со вчерашнего дня. Его и до сих пор нет.
Мне вдруг чудится, что повисла тишина, и я боюсь, что подруга услышит, как колотится мое сердце.
— Ужас, — выдавливаю с трудом.
— Еще какой! Нагрянула полиция, прочесывают реку. По-моему, мы все цепляемся за тот факт, что нет — о боже, язык не поворачивается сказать! — нет тела. Пока его не найдут, мы не теряем надежду: мальчик ведь мог просто сбежать… ну… чтобы побыть одному. Не знаю…
Хелен трет рукой лицо, размазывая тушь. На ее щеках проступают красные круги. Выглядит она ужасно.
— Знаю, в сложившихся обстоятельствах это звучит невероятно эгоистично, — продолжает она, — но пропажа Джеза почти так же ужасна, как ее влияние на наши отношения. Наши с Миком то есть. Мне только-только начало казаться, что все налаживается, что период… напряженности позади. Размолвки, ссоры, постоянное жонглирование с оплатой закладной. Все такое. И тут вдруг — бах! Племянник исчезает, а мы вместо того, чтобы поддерживать друг друга, только увеличили пропасть между нами. Мик совсем ко мне охладел! Он во всем винит меня, Соня!
— Тебя? А за что тебя-то?
Она замолкает и умоляюще смотрит на меня.
— С того момента, как Джез переступил наш порог, он стал сравнивать наших мальчиков с ним. А меня — с Марией. Она всегда была безупречной. Вырастила идеального сына. Джез — одаренный гитарист. Он собирается поступать в тот же музыкальный колледж, что и Барни. Если место дадут ему, то моему сыну — нет. И да, скажу честно, меня… меня это порой возмущает.
— Я по-прежнему не понимаю, почему это означает, что Мик винит тебя.
— Он думает, что я была слишком снисходительна к Джезу. Что вела себя с ним как с нашими мальчишками, предоставляла слишком много свободы: приходить-уходить когда вздумается. Мик думает, что я должна была, как Мария, трястись над парнем.
Хелен глотнула еще вина.
— Он, наверное, думает, что, если б я больше походила на сестру, Барни и Тео уже чего-нибудь добились бы. Но я считаю, что Мария подавляет Джеза. А я не такая. Справедливости ради, это, возможно, компенсация за дислексию мальчика. А еще он — единственный ребенок в семье! Все это могло сделать ее сына придурковатым или малость нелюдимым. Так нет же! Мои мальчишки и ребята из рок-группы любят Джеза. Он живет в моем доме. Мик, похоже, души в парне не чает; такое впечатление, что он сам хотел бы быть таким, как этот подросток. Муж беспокоится о мальчике так, как никогда не переживал о собственных сыновьях. Все это крепко действует мне на нервы. Честное слово. И вот Джез пропал, а Мик вдруг стал невероятно уверен в своей правоте: заявляет, что мы — читай: я — обязаны были беречь юнца как зеницу ока.
Оперный театр вновь наполняет публика — вечерняя. На улице уже темно. Хелен предлагает взять еще бутылочку вина, но я отказываюсь: нужна светлая голова.
