Вчера голос тяжело и грузно звучал. Мне нельзя нервничать и в то же время сдерживать себя. Когда я переживаю внутри себя, то это отражается на голосе. Необходимо отдалиться от театра и его людей. Господи! Дай мне силу претерпеть эти два месяца. Почему-то нет никаких известий от Н.Ф. (Венгржинский. —
Сейчас проглядел книгу «По Франции и Западной Африке». Автор А.Л. Курсанов — руководитель сов. ботаников на 8-м Международном конгрессе, который состоялся в Париже 2 июля 1954 года в Сорбонне. Сам Курсанов является специалистом в области физиологии и биохимии растений.
По окончании конгресса советская группа совершила совместно с другими иностранными ботаниками путешествие по Франции и Западной Африке.
Парижу 2000 лет, ему есть что вспомнить и что показать, тем более что французы любят и умеют увековечивать свою историю. В Париже целые кварталы сохраняются в том виде, в каком они были построены в XVII веке. Сохраняются даже развалины домов, разбитых гитлеровскими бомбами — это тоже кусок пережитого. И почему-то уважаемому автору показалось курьезным следующее:
«Недалеко от Тюильрийского сада по ул. Риволи поставлен памятник Жанне д’Арк. Конная статуя Жанны стоит на том месте, где, по преданию, отряды французов, руководимые Орлеанской девой, форсировали крепостной ров и выбили англичан из захваченной ими крепости. Здесь эта воинственная девственница была ранена.
Однако конь и дева были густо позолочены и сияли со своего старинного пьедестала, как медный самовар».
Товарищ Курсанов как бы в шутку спросил, чем вызвана такая щедрая позолота, и получил интересный ответ:
«Статуя позолочена по распоряжению Гитлера. Когда германская армия вступила в Париж, франц, народ демонстративно встретил завоевателей закрытыми дверями и опущенными шторами. Чтобы расположить население в свою пользу и напомнить французам об их борьбе против англичан, Гитлер и распорядился позолотить статую».
Профессор не мог удержаться от иронического вопроса: «Не считают ли парижане, что позолота вредит художественной ценности памятника?» И неожиданно получил достойный и вполне логичный ответ-отповедь. Соглашаясь с уважаемым профессором о снижении ценности, он сказал: «Но ведь так было, и мы не вправе стирать ее следы... — наши дети учатся на этом нелепом золоте быть неподкупными...».
А я добавлю от себя, что мог подумать парижанин, не высказав до конца своего ответа: «Мы не хотим быть фальсификаторами истории, но ведь так было». Как кратко и хлестко, словно пощечина, сказано. Чего же скрывать то, что было...
Сегодня выездной спектакль. Вчера провел свой день отдыха следующим образом. Поглядел в Дофе (Дом офицеров. —
Вчера был нелепый день. Концерт сорвался из-за того, что санитарная машина, в которой мы должны были ехать в часть и которую мы ждали с 6 ч.30 м. вечера, пришла в 8.30, а расстояние измерялось 5—6 км. Решил пойти посмотреть хабаровских гастролеров, показывавших концертную программу «За тех, кто в зале». Театр был не полон, так что нам были предоставлены места в 6-м ряду. Программу открыл конферансье, который сумбурно пытался приколотить к обычному эстрадному концерту вывеску «За тех, кто в зале». Начав концерт с соло рояля, мало вязавшегося с шаблонной концертной программой, и перейдя к малоинтересному певцу-баритону, бесцветно и с нелепыми ужимками спевшему 4 вещи, конферансье прочел неправдоподобный рассказ из эпохи гражданской войны о мальчике с татуировкой на руке. После выступала рослая балерина, исполнившая одна, без кавалера, вальс. Этот номер уже бесспорно отдавал самодеятельностью. Первое отделение заканчивал он — все тот же конферансье, прочитавший фельетон на тему о молодежи 16—17 лет, оканчивающей школу и вступающей в самостоятельную жизнь. Тема актуальная, необходимо нужная.
Читая воспоминания сына Льва Николаевича Толстого — Сергея Львовича Толстого («Очерки былого», Гослитиздат, 1956), убеждаюсь, что женщины-жены наносят огромный вред творчеству мужа, если он писатель, художник, артист.
«Отец чувствовал себя одиноко; в доме преобладало мрачное настроение» — с. 205.
«Разлад с женой» — с. 205.
«Вел. Кн. Ник. Ник. быстрыми шагами всходил прямо на верхний этаж к отцу. Он как бы подчеркивал, что приходит именно к нему, а не к его семье» — с. 208.