Жанна очнулась в своей камере на том же грязном матрасе. Нестерпимо болели грудь и плечо, хотелось пить, и она, заставив себя встать, постучала в окошко. Высокий худой тюремщик с зачесанными назад и забранными в хвост седыми волосами посмотрел на нее с сожалением.
– Вам что-то нужно, госпожа?
– Пить, – простонала она, почти сползая по стене на пол, – пить…
Мужчина быстро принес ей воды в жестяной кружке, такой ледяной, что ломило зубы.
– Уж не знаю, можно ли вам пить, – сказал он. – Спросить бы у кого, да нет здесь доктора. Может быть, поесть хотите? Вы же с утра в беспамятстве.
При слове «еда» Жанна почувствовала тошноту и покачала головой:
– Нет, не нужно. Меня сводит с ума даже мысль о еде.
Тюремщик улыбнулся.
– О той еде забудьте. Многие знатные дамы пожертвовали деньги коменданту Бастилии, чтобы он хорошо вас кормил.
Графиня замотала головой:
– Все равно, только не еду. Принеси еще воды.
– Уж не знаю, – снова начал он, но женщина подняла руку:
– Прошу тебя.
Мужчина выполнил ее просьбу. Выпив вторую кружку, графиня добралась до лежанки и упала на нее. Мысли о мести снова закрутились в голове. Сильные мира сего ее унизили, предали, и их полагалось покарать. Но как это сделать, если она за семью замками, за самыми толстыми и крепкими стенами Бастилии?
– Помоги мне, о Вельзевул! – прошептала она. – Только ты способен вызволить меня отсюда. Только ты это сможешь.
Она ожидала дьявольского знамения, но его не последовало.
– Я знаю, что ты слышишь меня. – Ее запекшиеся от жара губы продолжали шевелиться. – Помни, я твоя, я на все согласна. Ты поможешь мне, ты облегчишь мою участь.
В тот же день Жанна узнала, что достучалась до дьявола. Ее перевели в тюрьму Сальпетриер.
