— Знаете, случай с пациенткой Селиверстовой… он очень важен для профессора, — сообщила она. — Он до сих пор переживает. Это единственный раз за всю его карьеру, когда он… проиграл. Если вы действительно сможете ему помочь… это будет настоящим чудом.
Она смотрела на меня с неприкрытым, почти девичьим интересом. В её глазах читалось восхищение человеком, который смог не просто пробиться сквозь выстроенную оборону, но и заинтересовать самого великого Абросимова.
Интересно.
Статус человека, «допущенного к телу», автоматически повышает мою ценность и привлекательность в глазах обслуживающего персонала. Она видит во мне не просто врача, а ключ к настроению её босса. А значит — ключ к её собственному спокойствию и, возможно, премии.
Люди так предсказуемы.
Спустя час и две чашки чая и пять шоколадных вафель, которые оказались безумно вкусными, меня пригласили.
Кабинет профессора Абросимова оказался полной противоположностью кричащей роскоши холла. Это было логово хирурга, а не кабинет светского льва.
Никаких излишеств, только функциональность, доведенная до абсолюта.
На стенах — не картины, а детализированные анатомические карты сосудов головного мозга и ряды дипломов на разных языках мира. На идеально убранном столе — не безделушки, а человеческий череп-муляж и аккуратная стопка снимков МРТ.
— Итак, — профессор сел за стол, сцепив пальцы в замок. Его взгляд был острым, как скальпель. — Говорите.
Это было не приглашение к беседе. Это было требование.
— Я знаю, что вы не виноваты в смерти Анастасии Селиверстовой, — начал я без предисловий. Я пришёл не просить, я пришёл заключать сделку, и мой первый ход должен был быть самым сильным. — И могу это доказать. Но прежде мне нужна ваша помощь.
— Какая именно? — он даже бровью не повёл, хотя я видел, как на мгновение напряглись мышцы его челюсти при упоминании имени своей пациентки.
— У меня есть пациент. Граф Ливенталь. Аденома гипофиза с инвазией в кавернозный синус. Ему нужна операция, которую, по общему мнению, в этой стране можете сделать только вы.
Абросимов откинулся в кресле, его взгляд стал оценивающим.
— Ливенталь… Я слышал о нём. Разное слышал, — он внимательно изучал меня, взвешивая риски. — Но допустим, я соглашусь. Что именно вы знаете о деле Селиверстовой?
— Я не скажу ни слова, пока граф Ливенталь не будет стоять в вашем операционном графике, — твёрдо сказал я, глядя ему прямо в глаза. Я не блефовал.
Профессор усмехнулся. Это была не весёлая усмешка, а кривое движение губ, означавшее признание. Признание не поражения, а уважения к сильному противнику.
— Да вам палец в рот не клади. Хорошо, доктор… Пирогов. Играем по вашим правилам.
Он снял трубку внутреннего телефона, демонстративно игнорируя меня.
— Марина? Поставьте графа Ливенталя в график. Операция через пять дней. Да, я знаю, что всё расписано. Подвиньте Петрова на следующую неделю. Его случай потерпит.
Положив трубку, он откинулся в кресле, снова сцепив пальцы. Он хладнокровно передвинул чью-то жизнь в своём расписании, словно пешку на доске, демонстрируя свою абсолютную власть.
— Ваш ход, доктор. Рассказывайте.
Напряжение торга ушло. Наступила тишина ожидания.
Я встал и подошёл к окну, собирая мысли в единую, разящую цепь. Это была не просто история. Это был хирургический инструмент, которым я должен был вскрыть его старую рану и извлечь из неё многолетний гной вины.
— Единственный способ спасти Селиверстову от обширного инсульта и сохранить ей возможность играть — это была сложнейшая операция по созданию обходного шунта, — начал я, говоря как хирург, который сам стоял за его плечом. — Экстракраниально-интракраниальный анастомоз. Нужно было взять поверхностную височную артерию и подшить её к средней мозговой артерии в обход сужения. Высший пилотаж микронейрохирургии.
Абросимов молча кивнул, его взгляд был устремлён в прошлое, и я видел в нём боль воспоминаний.
— Операция прошла идеально, — продолжил я. — Под микроскопом вы виртуозно наложили анастомоз. Шунт функционировал, кровоток в правом полушарии восстановился. Все интраоперационные показатели были в норме. Это был триумф.
— И через четыре часа она умерла, — глухо, безэмоционально произнёс профессор. — Массивное внутримозговое кровоизлияние. Именно в том полушарии, которое я недавно спас.
— Вы винили себя в технической ошибке, — кивнул я. — Решили, что слишком резко восстановили перфузию в зоне хронической ишемии. Синдром гиперперфузии — когда сосуды, привыкшие к кислородному голоданию, не выдерживают нормального кровотока и разрываются.
— Я был недостаточно осторожен, — Абросимов сжал кулаки так, что побелели костяшки. Это была исповедь. Момент, когда великий хирург признавался в своей главной ошибке. — Мои руки… я поторопился…
— Нет, — твёрдо, как удар гонга, прозвучал мой голос. — Ваши руки не дрогнули. И вы не поторопились. Проблема была не в технике операции. Проблема была в самом диагнозе. У Анастасии Селиверстовой не было атеросклероза.
Профессор резко поднял голову, его глаза расширились от шока.
— Что?
