Рентген-кабинет действительно находился в конце длинного, тускло освещённого коридора. Я устроился на пустой лавке, так как из-за пересменки никого больше не было, и продолжил своё тихое, незаметное наблюдение.
Нюхль, получив мысленную команду, уже давно бегал по этажам, вынюхивая и высматривая достойную добычу. А я ждал. Терпеливо, как паук в центре своей паутины.
Прошёл почти час. Мне сделали снимок. Как я и ожидал — чистый вывих, никаких переломов. С заветным снимком в здоровой руке я вернулся к травматологу.
Он встретил меня с плохо скрываемым раздражением, выхватив у меня из рук снимок и поднеся его к тусклой лампе.
— Ну что, убедились? — цыкнул он. — Чистый вывих, как я и говорил. Ложитесь на кушетку, сейчас вправлю.
— А обезболивающее? — заныл я, вживаясь в роль капризного аристократа. — У меня очень низкий болевой порог! Мне нужна анестезия! Хотя бы местная! Нет, лучше капельницу с анальгетиками! С промедолом!
— Вы издеваетесь? — травматолог побагровел. Его усталость начала сменяться чистой, незамутнённой яростью. — Это делается за одну секунду! Раз — и готово! Больше шума поднимаете!
— Я требую обезболивания! — упрямо стоял я на своём, повышая голос так, чтобы слышали в коридоре. — Это бесчеловечно — вправлять сустав без анестезии! Я буду писать жалобу в Министерство здравоохранения!
— К ТЕРАПЕВТУ! — рявкнул он, поняв, что проще от меня избавиться, чем спорить. Он ткнул пальцем в сторону коридора. — Пусть дежурный терапевт Орлов вам назначает что хотите! Хоть опиум! Кабинет пятнадцать! И чтобы я вас больше не видел!
Я вышел в коридор с чувством глубокого удовлетворения.
План работал идеально. Ещё как минимум полчаса выигранного времени. Я не спеша пошёл по обшарпанному коридору, следуя указателям. Каждый шаг, каждый скрип половиц, каждая секунда ожидания были мне на руку.
Где-то там, в лабиринте этажей и палат, Нюхль продолжал свою охоту. И я чувствовал, что он всё ближе к цели. Мне нужно было лишь тянуть время.
Кабинет номер пятнадцать нашёлся в самом дальнем углу этого захудалого крыла здания.
Доктор Орлов оказался полным, лысеющим мужчиной лет пятидесяти с вечно потным лбом и взглядом человека, который устал. От этой жизни, от этой больницы и от всех пациентов в мире ещё во времена императора Павла Первого.
— Что у вас? — спросил он, не отрываясь от бумаг, которые он с ненавистью перекладывал из одной стопки в другую.
— Доктор, у меня страшный вывих, — начал я свою песню. — А ваш коллега, этот мясник из травматологии, хочет вправлять его наживую! Я требую обезболивания!
— Валерьянки выпейте и не мешайте работать, — буркнул Орлов, даже не подняв на меня взгляда.
— Мне нужно что-то серьёзнее! Доктор, поймите, у меня редчайшее генетическое заболевание! — я сделал драматическую паузу и произнёс фразу, которая родилась в моём мозгу в приступе гениальной импровизации. — У меня аллергия на боль!
Орлов замер.
Его ручка, зависшая над бумагой, дрогнула. Он медленно отложил её, снял очки в роговой оправе, устало протёр их грязным носовым платком, снова надел и наконец поднял на меня свои усталые, водянистые глаза.
— «Аллергия на боль», — медленно, по слогам повторил он, как будто пробовал на вкус самое диковинное и ядовитое блюдо в своей жизни. — Знаете, молодой человек, за двадцать лет практики в этом дурдоме я слышал всякое. Сифилис мозга, одержимость бесами, беременность от святого духа. Но это… это что-то новое. Поздравляю, вы меня удивили.
Я уже готовился разразиться очередной тирадой об особой чувствительности моей тонкой натуры, когда из коридора донёсся шум, который прорвался даже сквозь толстую дверь кабинета.
Нарастающий топот тяжёлых ног, крики, а затем — оглушительный грохот, словно входные двери вынесли тараном.
Орлов вздрогнул и поднял голову от бумаг, его лицо выразило привычное раздражение.
— Опять драка среди ночи, — пробормотал он.
— Проникающее ранение грудной клетки! Срочно! — донёсся из-за двери искажённый крик санитара.
Я встал и открыл дверь как раз в тот момент, когда мимо кабинета почти бегом прокатили каталку.
На ней лежал молодой парень лет двадцати, не больше. Бледный как полотно, с полуоткрытым ртом, из которого вырывались тихие, хриплые вздохи.
Его дешёвая ситцевая рубашка была распорота от плеча до пояса и насквозь пропитана тёмной, почти чёрной кровью.
Нюхль, который материализовался возле меня, невидимой тенью метнулся ко мне и принялся взволнованно тыкать когтистой лапкой мне в ногу, указывая в сторону каталки.
Я прикрыл глаза, активируя некро-зрение.
Картина была прекрасна в своём трагизме.
Жива в теле парня едва теплилась. Это была не река, не ручей — тонкая, вибрирующая, почти прозрачная ниточка, готовая оборваться в любую секунду.
Огромная рваная дыра в ауре зияла прямо в области сердца. Ножевое ранение, судя по характеру повреждений. Глубокое, проникшее в левый желудочек.
Тампонада сердца. Девяносто пять, нет, девяносто восемь процентов смертности без немедленной, высокотехнологичной операции, которую в этой больнице никто и никогда не сделает.
Идеальная добыча.
