— Спасибо за вашу, без сомнения, неоценимую помощь, — тон Сытина был формально вежливым, но холодным, как его операционная. — Но дальше — это наша работа. Мы справимся. Санитары, в предоперационную.
— Пациент крайне нестабилен, — категорично возразил я. — Моя стабилизация была временной. Я должен присутствовать на операции.
— Исключено, — отрезал Сытин, даже не повернув в мою сторону головы. Он смотрел на пациента, оценивая фронт работ. — Вы посторонний. У вас нет ни допуска, ни привилегий для работы в операционном блоке Городской больницы номер один. Протокол есть протокол. Охрана, проводите доктора к выходу.
За его спиной маячили два санитара — здоровенные мужики с лицами портовых грузчиков, готовые по первому его слову вышвырнуть меня вон. Силой здесь было не прорваться.
Да и скандал мне был абсолютно не нужен — он привлёк бы лишнее внимание начальства, а затем, возможно, и городской стражи.
Я быстро оценил ситуацию.
Сытин был не просто раздражён моим присутствием. Он нервничал. Необычный случай, пациент на грани смерти, а тут ещё какой-то выскочка из «Белого Покрова» с претензиями.
Он боялся. Боялся ответственности. Боялся, что пациент умрёт у него на столе, и ему придётся писать горы объяснительных, почему он пустил в операционную постороннего.
Страх. Лучший мотиватор. И лучший инструмент для манипуляции.
А ставки для меня были высоки. Если меня не будет рядом, когда парень очнётся после наркоза, я не получу его благодарность. Не получу свою заслуженную порцию Живы. Все мои усилия, весь риск, вся эта гениальная охота — всё пойдёт прахом. Я останусь с жалкими крохами в Сосуде.
Нужен был другой подход. Более… творческий.
— Хорошо, доктор Сытин, — я поднял руки в примирительном жесте, изображая полную покорность. — Вы правы. Протокол важнее всего. Оперируйте.
Сытин удивлённо приподнял бровь.
Он явно не ожидал такой лёгкой и быстрой капитуляции от наглого выскочки. Он коротко кивнул и, удовлетворённый своей маленькой победой, направился к массивным дверям операционной.
— Только вот… доктор Сытин, — окликнул я его, когда он уже взялся за ручку. — Имейте в виду…
Он обернулся, его лицо снова исказилось от раздражения.
— Что ещё?
Я не ответил сразу.
Просто посмотрел на него. Спокойно, внимательно, давая тишине сделать своё дело. Я видел, как его раздражение сменяется недоумением, а затем — лёгкой тревогой.
Он ожидал спора, крика, просьбы. А получил тишину. И эта тишина была ему неприятна.
— Прежде чем вы войдёте туда, — сказал я, когда пауза стала почти невыносимой, — вы должны кое-что знать об этом пациенте.
Сытин недоумённо продолжал таращиться на меня.
— Я стабилизировал этого пациента, применив экспериментальный метод, — начал я, мгновенно переключившись на менторский, почти лекционный тон опытного профессора, делящегося знаниями с нерадивым студентом. — Энергетическая коагуляция разрыва перикарда по методике Вирхова-Львова.
Сытин нахмурился, пытаясь переварить услышанное. Имя Вирхова, отца-основателя клеточной патологии, было священным для любого врача. А двойная фамилия «Вирхов-Львов» звучала солидно, научно и абсолютно непререкаемо.
Конечно же, никакой такой методики в природе не существовало. Я придумал её прямо сейчас, на ходу скомбинировав две фамилии, которые пришли в голову.
— Никогда не слышал о таком методе, — осторожно, но с ноткой профессионального интереса в голосе заметил Сытин.
— Неудивительно, — я снисходительно пожал плечами. — Это разработка прошлого года, она ещё не вошла в широкую практику и стандартные учебники. Пока доступна только в нескольких ведущих клиниках. Суть в том, что с помощью сфокусированного энергетического импульса я создал временную стазисную пломбу на разрыве сердечной сумки.
Я на мгновение прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри пациента, а затем посмотрел на большие настенные часы в коридоре — те самые, которые отсчитывали секунды до его смерти.
— Учитывая температуру тела пациента, скорость его метаболизма и примерную степень повреждения тканей… — я сделал вид, что произвожу в уме какие-то сложные вычисления, — моя пломба рассосётся ровно через сорок две минуты.
Сытин заметно побледнел. Его профессиональная спесь начала уступать место чистому, животному страху.
— И что… что это значит?
— Это значит, доктор, что у вас есть ровно сорок две минуты, чтобы вскрыть грудную клетку, добраться до сердца и ушить разрыв левого желудочка. Если вы не уложитесь в этот срок, моя стазисная пломба рассосётся. Произойдёт повторная тампонада. Но на этот раз — на фоне глубокой анестезии и операционного стресса. Организм не выдержит второго удара. Пациент умрёт у вас на столе, и даже я уже не смогу его спасти.
Это была чистая, беспардонная, гениальная в своей наглости ложь. Но Сытин не мог этого проверить. А страх потерять пациента на операционном столе — самый древний и сильный страх любого хирурга — был гораздо сильнее его профессиональной гордости.
— Хорошо, я… я понял, — с трудом кивнул он, бросив тревожный взгляд на большие настенные часы в коридоре. — Сорок две минуты.
