— И ещё одно, — я поднял указательный палец, останавливая его. — Самое важное. Ни в коем случае не используйте электрокоагулятор для прижигания сосудов рядом с сердцем!
— Что? Почему⁈ — в его голосе прозвучало отчаяние. — Это же стандартная процедура!
— Моё энергетическое воздействие временно изменило ионный баланс в тканях миокарда. Любой электрический импульс, даже самый слабый, вызовет неконтролируемую фибрилляцию желудочков. Мгновенная, необратимая смерть.
Теперь Сытин был белым как его собственный халат. Я не просто поставил ему таймер. Я отнял у него главный инструмент современного хирурга.
— Но… без коагулятора… я же утону в крови! — прошептал он в ужасе. — Как я должен останавливать кровотечение⁈
— Только холодная сталь и ручное лигирование сосудов, — развёл я руками с видом человека, констатирующего печальный, но неопровержимый факт. — Как в старые добрые времена, коллега. Удачи, доктор. Надеюсь, ваши руки не дрогнут.
Я развернулся и медленно пошёл прочь по коридору, мысленно отсчитывая секунды: три… два… один…
— Постойте!
Бинго. Рыба на крючке.
Я медленно обернулся. Сытин стоял в дверях операционной, и я видел, как в нём борются два зверя. Профессиональная гордость, не позволяющая ему унизиться и попросить о помощи чужака. И ледяной, липкий страх. Страх потерять пациента, страх перед необъяснимым, страх перед моей дьявольской уверенностью.
Страх победил.
— Вы… вы войдёте со мной, — процедил он сквозь зубы. Это была не просьба. Это было признание поражения. — Как… консультант.
— Разумеется, — я кивнул. — Проводите, коллега.
Лёгкая, почти незаметная победная усмешка тронула мои губы. Манипуляция прошла идеально.
Он купился. Купился на весь мой великолепный блеф — от выдуманной методики Вирхова-Львова до последнего слова о фибрилляции.
В предоперационной я тщательно, с ритуальным наслаждением вымыл руки, переоделся в стерильный синий халат. Я вошёл в холодное, залитое светом царство Сытина не как гость, а как хозяин положения.
Он уже стоял у операционного стола, скальпель в его руке едва заметно дрожал.
— Спокойнее, доктор, — сказал я, вставая за его спиной и глядя на обнажённую грудную клетку пациента поверх его плеча. — Дышите ровно. И разрез делайте на два сантиметра левее. Там меньше крупных сосудов.
— Откуда… откуда вы знаете? — пробормотал он, не отрывая взгляда от кожи пациента.
— Я чувствую карту его сосудов, — соврал я, не моргнув глазом.
На самом деле я просто видел их своим некромантским зрением, просвечивая его плоть насквозь. Но об этом доктору Сытину знать было совершенно необязательно. Пусть думает, что это гениальная интуиция. В этом мире люди гораздо охотнее верят в гениев, чем в некромантов.
Следующие полчаса я был не просто консультантом. Я был дирижёром этого кровавого оркестра. Сытин стал моими руками, анестезиолог и сёстры — послушными инструментами.
— Осторожнее с межрёберной артерией, она у него расположена аномально близко, — командовал я, когда скальпель Сытина приблизился к опасному участку.
— Зажим на верхнюю полую вену, но не пережимайте полностью, иначе упадёт давление.
— Шов на разрыв миокарда накладывайте вертикально, а не горизонтально — так будет меньше натяжение тканей при сокращении.
Сытин, поначалу сопротивлявшийся и пытавшийся спорить, быстро понял, что мои команды — не советы, а единственно верный алгоритм действий. Он послушно выполнял все указания.
Его руки перестали дрожать — моя ледяная, абсолютная уверенность передалась ему, давая опору, которой ему так не хватало. Он перестал быть ответственным хирургом. Он стал просто исполнителем. И это его успокаивало.
Операция прошла блестяще. Разрыв был аккуратно ушит. Кровотечение полностью остановлено. Сердце, освобождённое от давления, забилось ровным, сильным ритмом.
— Прекрасная работа, доктор Сытин, — похвалил я его, когда был наложен последний шов. Нужно было вернуть ему толику профессиональной гордости. — Теперь зашивайте и переводите в палату интенсивной терапии.
— А ваша… ваша стазисная пломба? — спросил он, с опаской глядя на монитор.
— Рассосалась точно по расписанию, — не моргнув глазом, ответил я. — Вы успели как раз вовремя.
После операции я не ушёл.
— Я должен лично проконтролировать выход пациента из наркоза, — заявил я Сытину, который уже снимал перчатки.
— Этим займётся анестезиолог, — буркнул Сытин, явно надеясь, что я наконец-то уйду.
Из-за ширмы вышел дежурный анестезиолог — молодой доктор с лицом, похожим на печёное яблоко. Он с любопытством смотрел на меня во время операции.
— После моих энергетических манипуляций могут быть… особенности с реакцией на препараты, — сказал я, глядя прямо на анестезиолога. — Я бы хотел присутствовать. Чтобы, если что, скорректировать ваши действия.
Пожилой врач не стал возражать. Он видел, как я вёл операцию. Он видел, как Сытин беспрекословно выполнял мои команды. Он просто пожал плечами.
— Как скажете, доктор. Лишняя пара умных глаз никогда не помешает, — сказал он, и в его голосе не было враждебности Сытина, только профессиональный интерес.
