Она моргнула несколько раз, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд на моём лице.
— В большом зале, — пробормотала она, её голос был тихим и неуверенным. — Там, где проходило собеседование. Мы все там… ждали своей очереди.
Я активировал некро-зрение, фокусируясь не на органах, а на тонкой архитектуре её нервной системы. Картина была ясной. Следы барбитуратов создавали характерные завихрения в потоках Живы, текущих по нейронным путям — классическая картина наркотической интерференции.
Но главное я увидел в области её гиппокампа, отдела мозга, отвечающего за формирование долговременной памяти. Потоки энергии там работали с перебоями, как старый синематограф. Короткие вспышки осознанности… и снова откат к одной и той же зацикленной картинке.
Временная петля.
Классический симптом длительного воздействия седативных препаратов, подавляющих функцию гиппокампа. Мозг, неспособный формировать новые воспоминания, раз за разом возвращается к последнему яркому, эмоционально заряженному событию перед началом химического воздействия. Она была заперта не только в этой комнате. Она была заперта в одном-единственном моменте своего прошлого.
— Анна, — произнёс я ровным, спокойным голосом. — Послушайте меня внимательно. Вы сейчас не в зале ожидания. Вы находитесь в тайной комнате за кабинетом главврача. Собеседование давно закончилось.
Она нахмурилась, её взгляд выражал полное недоумение. Её мозг отчаянно сопротивлялся информации, которая не вписывалась в его зацикленную программу.
— Но… это невозможно. Я же только что была там. Я видела девушек. Светлана плакала, а Маша пыталась её успокоить. Мы сидели на деревянных скамейках… там пахло свежим лаком и чьими-то духами.
Её показания были бесценны, но абсолютно ненадёжны. Она была ключом к местонахождению других жертв, но её разум — повреждённым, зацикленным архивом.
Просто вывести её отсюда было нельзя — в таком состоянии она могла наделать глупостей и поднять тревогу. Моя задача усложнилась: мне нужно было не просто спасти остальных, но и как-то «перезагрузить» её сознание, не вызвав при этом необратимых повреждений.
Я сменил тактику.
— Анна, — сказал я, меняя тон на более деловой. — Расскажите мне об этом зале. Опишите девушек, которых вы там видите. Каждая деталь, каждая мелочь может быть важна.
Охота на «коллекцию» Морозова началась. И моим единственным проводником была пациентка, застрявшая во времени.
Костомар стоял неподвижно за моей спиной, но я услышал тихий, сухой щелчок — звук костяных суставов, сжимающихся под нечеловеческим давлением. Он понял. Понял всё без слов.
— Я ем грунт, — произнёс он, и это был не вопрос и не утверждение. Это был низкий, вибрирующий звук, похожий на скрежет камней глубоко под землёй. Холодная, абсолютная ярость.
Даже для меня, Архилича со стажем, существовали границы. От моей руки падали легионы. Но это была война. Это была политика. Это было выживание вида. Я никогда не опускался до того, чтобы ломать беззащитных ради садистского удовольствия.
Власть, построенная на страхе и насилии — это власть рабовладельца, признак фундаментальной слабости. Она хрупка и требует постоянного контроля. Настоящая власть — это когда сильнейшие следуют за тобой добровольно, не из страха, а из уважения к твоей силе и мудрости. Мои личи, мои рыцари смерти — они служили мне, потому что видели во мне порядок и цель.
Я смотрел на дрожащую Анну и ставил диагноз её мучителю. Морозов — не властитель. Он — паразит. Мелкая, трусливая тварь, упивающаяся страданиями тех, кто слабее. Он не строит империю. Он коллекционирует бабочек, предварительно оторвав им крылья.
— Я ем грунт? — Костомар сделал едва заметный шаг к двери, его пустые глазницы были вопросительно устремлены на меня. Он — оружие, ожидающее команды.
— Нет, — покачал я головой, кладя руку на его костяное плечо, чтобы остановить. — Эмоции — плохой советчик в тактике. Наша первая цель — эвакуация заложников.
— Я ем грунт, — кивнул Костомар, давая понять, что готов в любую секунду броситься, найти похитителя и разорвать его. Однако для Морозова у меня была приготовлена куда более изощрённая участь. Смерти он не заслуживал. Пока.
Я посмотрел на Анну.
— Сначала спасаем невинных. Месть подождёт.
Мой тон не оставлял места для возражений. Это был не отказ. Это была отсрочка приговора.
Я смотрел на Анну, и холодный расчёт вытеснил первоначальную ярость.
Морозов был много кем, но он точно не был дураком. Соискательницы на должность младшего медицинского персонала. Девушки из провинции, приехавшие в столицу за мечтой о лучшей жизни.
Без влиятельных родителей, без связей, без денег на хороших адвокатов. Их исчезновение легко списать на суету большого города. Сбежала с ухажёром, нашла другую работу, вернулась домой, не предупредив. Идеальные жертвы — невидимые, безгласные. Умно. Отвратительно, но с тактической точки зрения — безупречно.
Проблема была не в Морозове. И не в том, как спасти девушек. Проблема была во мне.
