Увидев меня, она отложила ручку. Её суровое, обычно непроницаемое лицо на мгновение дрогнуло, смягчилось.
— Святослав Игоревич! — в её голосе, к моему удивлению, звучала неподдельная, почти материнская теплота. — Как ваше самочувствие? Мы все так переживали!
Интересная метаморфоза. Ещё пару дней назад она смотрела на меня как на врага народа, выскочку и похитителя чужих должностей. А теперь — едва ли не слёзы на глазах.
Забавно наблюдать, как успех творит чудеса с репутацией в коллективе.
— Спасибо, Глафира Степановна, уже лучше. Где найти Сомова? — уточнил я.
— Пётр Александрович теперь в кабинете главного врача, — она произнесла это с ноткой гордости, словно это её личное достижение. Она даже встала, что было верхом уважения с её стороны. — Третий этаж, восточное крыло. Вас проводить? Вы ещё так слабы после всего пережитого!
— Справлюсь, спасибо за заботу, — вежливо, но твёрдо отказался я.
— Святослав Игоревич, — она понизила голос до заговорщического шёпота, когда я уже проходил мимо. — Вы уж там… присмотрите за ним. Он врач хороший, но наверху его съедят. А на кого нам тут надеяться? На вас одна надежда и осталась.
Я кивнул, не останавливаясь.
Поднимаясь по широкой парадной лестнице, я размышлял над её словами. Даже Глафира Степановна, этот бронированный динозавр медицины, растаяла. Статус пациента, которого ты спас, оказывается важнее самого факта спасения. Полезное наблюдение.
Кабинет главврача располагался в самой престижной части клиники. Здесь пахло не лекарствами, а деньгами и властью. Натёртые до зеркального блеска паркетные полы, лепнина на высоком потолке, тяжёлые дубовые панели на стенах.
Из позолоченных рам на меня с неодобрением взирали суровые бородатые мужи в пенсне — отцы-основатели «Белого Покрова».
В просторной приёмной за массивным столом из карельской берёзы сидела новая секретарша. Молодая, в строгом, идеально сидящем костюме, с волосами, собранными в тугой пучок. Она не читала журнал, а работала на блестящем новом компьютере.
— Доктор Пирогов? — она подняла на меня взгляд, и я понял, что моё лицо здесь теперь знают.
— Он самый.
— Пётр Александрович сейчас занят, у него представители из министерства. Но он просил вас подождать, — её голос был ровным и деловым. — Присаживайтесь. Хотите чаю?
— С удовольствием.
Я устроился в глубоком кожаном кресле. Сомов обзавёлся атрибутами власти. Правильно. Фасад важен не меньше, чем содержание. И эта профессиональная, эффективная девушка — часть нового фасада. Он хорошо играет свою роль.
Роль, назначенную мной.
Я не заметил, как окунулся в размышления.
Мой суточный блэкаут. Это была аномалия, опасное отклонение от установленного протокола моего собственного тела.
Я мысленно открыл «историю болезни». Случай с княгиней Воронцовой. Обстоятельства были схожи: полное опустошение Сосуда, состояние, которое местные врачи назвали бы клинической смертью, а затем — мощный, спасительный приток Живы.
Восстановление тогда заняло… пару часов? Глубокий сон, и я снова был в строю.
Но на этот раз — целые сутки. Полный день, вычеркнутый из жизни. Непозволительная роскошь.
Первое и самое логичное предположение: проклятье адаптируется. Это не статичный кусок кода. Это живая, паразитическая сущность. Оно учится. Оно эволюционирует.
Оно увидело мой метод «перезагрузки» через полное истощение и решило установить… более длительную последовательность запуска. Защитный механизм, чтобы сделать меня более уязвимым после каждого «воскрешения».
Или, наоборот, оно слабеет?
Как умирающий двигатель, оно требует больше времени и усилий, чтобы провернуться. Цикл перезарядки становится длиннее, мучительнее. Второй вариант казался… слишком оптимистичным. Оптимизм — это роскошь для тех, у кого на душе не висит паразитический бог смерти.
Нужно было проанализировать изменения.
Мои некромантские способности, без сомнения, росли. «Реанимация» Ветрова была грубой, силовой работой…
Но контроль, который я продемонстрировал с призраком в моей квартире, точность связывающей руны, которую я наложил на охранников… это была работа мастера, а не подмастерья.
Мои целительские навыки тоже обострялись. Скорость и эффективность, с которой я разобрался с паразитом Ольги… это было за гранью простой интуиции.
Итак, оба полюса моей силы — светлый и тёмный — становились мощнее. Но система, которая их связывала… само проклятье… становилось более нестабильным, более непредсказуемым.
И это привело меня к последней, самой тревожной гипотезе. Той, к которой мой разум возвращался снова и снова, как мотылёк к чёрному пламени.
Что, если они неразделимы? Что, если проклятье — это не просто контейнер для двух противоборствующих сил?
Что, если это — конвертер? Симбиотический двигатель, который питается самим конфликтом между жизнью и смертью? Что, если, усиливая свою некромантию, потакая своей истинной природе, я одновременно кормлю и усиливаю то самое проклятье, которое пытаюсь сломать?
Это означало бы, что каждый шаг, который я делаю к возвращению своего былого могущества — это шаг к какому-то неизвестному, катастрофическому сбою всей системы.
