Полыхал Эдинбургский лес. Рогатые олени, бурые волки, рыжие лисы, медведи и птицы — все покидали родной дом, который корчился сейчас в страшной агонии. Красные ленты стремились куда-то ввысь, громко и неумолимо трещало пламя — догоняло испуганную живность. Я знала, кто послал на эту землю кару. Почти видела его там, на той стороне реки. Лишь стоило мне едва прикрыть глаза, как передо мной вставало его лицо. Породистый нос, высокие скулы, сжатые зубы и глаза, в которых горело то же пламя, что пожирало сейчас этот лес.
— Ана, — захныкало моё сокровище, — пошли домой.
— Мне нужно уйти, милая, — я поцеловала девочку в пухлую щечку. — Кто-то ведь должен остановить этот пожар, правда?
— И ты вернешься?
— Обязательно, — серьезно пообещала я, в действительности уверенная в обратном.
— Благослови тебя Господь, — прошептала мне старая Синтия и взяла ребенка на руки.
— Во всяком случае, она будет свободна, — я упрямо сжала кулаки, глядя на то, как скрываются они в тени уцелевшей части леса.
— Прощай, Ана, — повернулась девочка и помахала мне рукой.
Господи, пусть это будет не напрасно. Пусть эта кареглазая кроха никогда не узнает горя.
— Прощай, Ари, — тихо прошептала я.
Плата за мою слабость оказалась слишком велика. Мы с Арианной делили это бремя на двоих. Моя девочка — круглая сирота при живых родителях. Отец Ари никогда не узнает о её существовании, я же никогда не услышу от неё самых важных слов.
Никогда она не узнает, кто её мать.
Это я.
Я выросла на окраине Империи, в самой северной её части. Буквально в нескольких шагах от старой крепости, в которой и проживало наше семейство, гордо величающее себя наследниками самого Эдинга — начинался таинственный, загадочный и необыкновенно прекрасный Эдинбургский лес. Хоть и были у меня некоторые сомнения относительно родства с великим героем древности, в словах моего дорогого папеньки присутствовала логика.
— Если мы потомки Эдинга, — спрашивала я, — то почему носим имя Бонков?
— Алиана, — отвечал отец, — твой великий предок завещал своим потомкам охранять лес. Даже войдя в состав Империи, мы не позволили новой власти распоряжаться на нашей земле, отстояв лес и его богатства. Так разве важно имя, если есть суть?
Сказать по правде, наш Лес не нуждался в заступниках и вполне мог позаботиться о себе сам. Скорее, мы, Бонки, защищали людей от леса, а не наоборот. Местные жители, воспитанные на давних сказках и преданиях, старались лишний раз не заходить в чащу, а если возникала такая нужда, не ходили туда без сопровождения кого-то из Бонков. И правильно делали. Лес редко отпускал чужаков. Даже мы не всегда могли найти заблудившихся путников, а если чудо все же случалось, то спасшиеся мало походили на себя прежних. Дух Леса уводил души туда, откуда не было возврата, оставляя лишь пустые оболочки.
Да и сколько их было, этих спасшихся? На моём веку ни одного.
Наша семья, которая состояла всего-то из пяти человек: я, маман, отец и двое младших мальчишек — братьев близнецов, была благородной. На бумаге. Где-то в кладовке, в старом сундуке лежала перевязанная красной ленточкой, свернутая в трубочку грамота, которая гласила, что Бонки род древний, быть нам баронами да баронессами, и в жилах наших (согласно грамоте) течет голубая кровь. На деле же мы были бедны как мыши, и чтобы выучить дочь (для успешного замужества, конечно), вынуждены были отправить меня на обучение в один из закрытых пансионов на государственной дотации. Потому что позволить себе нанять учителей мы не могли.
Едва мне исполнилось четырнадцать, папа и мама снарядили для такой цели телегу, а в телегу запрягли единственную нашу кобылу Морковку. Морковка, которая, по словам отца, являлась самой лучшей и экономичной заменой внедорожника, с трудом и очень медленно довезла нас до железнодорожной станции. Самой северной, а потому малоиспользуемой станции нашей страны. Тетушка Анна — родная сестра моего отца, продала нам билет и, утерев слезы, обняла меня да так, что кости затрещали. Мама, глядючи на такую картину, разревелась белугой, и бедный папа, разрываясь между положенными напутствиями для дочери и утешением жены, скакал между нами двоими. Последнее, что я запомнила, глядя в окно, это покрасневший мамин нос и растерянного отца — тетушка вынесла родителям огромную бутыль коньяка — для успокоения. «Хорошо, что близнецы дома, — решила я, — иначе коньяк бы понадобился всему поезду».
