Затем я сообщаю , что выделен в помощь Веденеевым, и ветеран довольно крякает. Мы с ним большие друзья и он фактически мой наставник.
– А на чем будем ехать в Горское? – интересуюсь я.
– Прокатимся на автозаке, – смотрит на наручные часы Савицкий.– Вместе с арестантом. Другого транспорта сегодня не предвидится.
После этого мы говорим Толе «бывай»(Савицкий одевается) и покидаем кабинет направившись во внутренний двор отдела милиции.
Как и положено, он обнесен трехметровой кирпичной стеной со спиралью «бруно»по верху, оборудован автоматическими глухими воротами, и имеет на территории спортзал, а также десяток гаражных боксов.
У одного стоит «двадцатьчетверка» начальника, рядом патрульные «жигули», в их двигателе копается механик, а у входа в ИВС* зеленеет новенький автозак, недавно полученный взамен старого.
Он выполнен на базе сто тридцатого ЗИЛА, с просторной кабиной и таким же, с зарешеченными окошками кузовом.
У машины стоит весьма колоритная группа: низенький плотный старшина, лет под пятьдесят и два здоровенных молодых сержанта. Все в коротких черных бушлатах и шапках, при «макаровых» в кобурах и с меланхолией, написанной на лицах. Это конвой. Причем необычный.
Старшина, по фамилии Воропай, – отец, а оба сержанта его сыновья. Иван и Мыкола. Они проживают в селе Нижнее, на берегу Северского Донца и щирые украинцы.
Держат в тридцать соток огород, пасеку и большое хозяйство.
При нашем появлении тройка оживляется, и все уважительно ручкаются с Савицким, а потом со мной. Строго по рангу.
– Ну шо хлопцы, пора отправляться? – вопрошает их Савицкий.
– Щас, Илья Савельевич – кивает шапкой старшина.– Тюремщики малэнько забарылысь*
Спустя еще минуту со стороны ИВС гремит внутренний запор стальной двери, и в проеме возникает старший лейтенант Слава Хамчич. Маленький, чернявый как грач и весьма озадаченный.
Не так давно он был опером в угро, но после ножевого ранения при задержании, переведен на «легкие хлеба» – начальником изолятора временного содержания.
– Тут такое дело, – рысцой подбегает к нам старлей. – Этот гребаный Артист бузит и говорит, что поедет на суд токо голый.
– Как это голый? – переглядываемся мы с Савицким.
– Да натурально, – разводит руками Слава.– Снял с себя шматье и орет, «так и визите суки!»
– Ну а вы? – интересуюсь я.
– А что мы, пробовали одеть насильно, он гад кусается.
– Все то вас учить надо, – недовольно басит Савицкий. – Пойдем, щас разберемся.
Конвой остается у машины, а мы вслед за Хамчичем спускаемся вниз, в его пенаты.
Они в подвальном этаже здания ГОВД и оборудованы дюжиной камер. В одних сидят правонарушители: мелкие хулиганы, пьяницы и тунеядцы (таких зовут «указники»), а в нескольких – преступники, доставленные для проведения следственных действий и на суд из Артемовского СИЗО.
В ИВС пахнет хлоркой и тоской. Встретивший нас внизу хмурый сержант-охранник, проводит всю группу по ярко освещенному коридору к торцевой камере и, по указанию начальника, звеня ключами, отпирает обитую железом тяжелую дверь. С кормушкой и глазком для наблюдения.
Распахивает ее до ограничителя и отходит в сторону.
– Прошу, – делает приглашающий жест Слава.
Заходим (первый Савицкий, я за ним), старший лейтенант сзади.
На крашеном деревянном помосте, рядом с горячей батареей отопления, скрестив ноги по татарски, сидит уже знакомый мне Артист. Голый, весь синий от наколок, а на бетонном полу разбросана одежда: шапка с телогрейкой, штаны и прочее.
– О, гражданин прокурор! – довольно щерится фиксами арестант. – Наше вам с кисточкой.
– И тебе не хворать, – отвечает Савицкий. – Так говоришь, поедешь на суд голый?
– А то, – кивает бритой головой злодей. – Я так желаю.
– Ну, коли так, будь по твоему. Выводите (оборачивается Илья Савельевич к начальнику).
После этого мы покидаем камеру и поднимаемся вверх по железным ступеням.
«Ни хрена себе» думаю про себя. «Голый на суде это же скандал. Как можно?»
– Значится так, Петрович, – обращается Савицкий к старшему Воропаю, когда подходим к автозаку. – Этого Артиста посадишь в один отсек в чем есть, а его шматье в соседний.
– ПонЯв Илья Савельевич, – кивает старшина. – Будет сполнено.
Через пару минут охранники снизу выводят из двери голого обвиняемого в наручниках, (один несет его одежду), а тот орет песню
С одесского кичмана,
Бежали два уркана,
Бежали два уркана, да домой!
Лишь только уступили,
В Одесскую малину,
Как поразило одного грозой!
– Хорошо поет лишенец, – умиляется Савицкий. – Грузите.
Конвойные сержанты, отперев боковую дверь кузова, впихивают туда рецидивиста и исчезают вслед за ним, старшина усаживается за руль, мы с Савицким
втискиваемся рядом.
Заурчав двигателем, автозак подъезжает к воротам, коротко сигналит, и они с лязгом ползут в сторону.
Старшина врубает скорость, дает газ, выезжаем на проезжую часть улицы. Далее следует поворот налево, катим по шоссе в сторону автовокзала.
