В Столешниковом переулке, во дворе доходного дома, сейчас уже не существующего, на первом этаже, в бывшей дворницкой ему удалось в своей квартирке устроить на кухне красильню, совместив ее с ванной, где на конфорках громоздились чаны и где ткани меняли цвета. Для этих целей использовались пакетики с красителями, продаваемые в хозяйственных магазинах; растворяя их в кипящей воде, дед опускал туда вещи и сосредоточенно помешивал. Спустя какое – то время блузки и платья превращались в новую сказочную одежду. Профессиональные красильщики пользовались успехом, у них появлялись постоянные клиенты, перепродававшие перекрашенные вещи на рынках. Главной тканью красильщика – символом эпохи являлся сатин, шелковая, шерстяная или синтетическая ткань с гладкой поверхностью. Ее красили в различные темные цвета и широко использовали. Из черного сатина строчили обязательную физкультурную форму либо короткие или длинные шаровары, куда продевалась тугая резинка, или «нарукавники» – атрибут бюрократов и школьников, чтобы, не дай бог, не протирались локти. Вспомните фильмы пятидесятых годов, где появлялись счетоводы-бухгалтеры с сатиновыми нарукавниками или трудолюбивые первоклашки.
С мамой. 1948
Вытяжка в квартире не справлялась. Тяжелый запах всегда стоял в плохо проветриваемом помещении. Так и жили… С одной стороны – картина Левитана на стене и чан с чужим выкрашенным сукном на огне – с другой.
Моя бабушка, не имевшая специального образования, а впоследствии и мама, работавшая некоторое время чертежницей в архитектурном бюро, обладали отменным природным вкусом и пониманием красоты старинных вещей и украшений.
Мама прекрасно моделировала, кроила и сама шила платья, включая концертные, для знакомых певиц. Умела работать с меховыми шкурками, создавая жакеты и пелерины. Типичная картина: на четырех чушках, деревянных подставках, лежит снятая с петель дверь, на которой маленькими гвоздиками набиты меховые шкурки, на них лежат бумажные лекала, рядом кусок мела. Когда в пятидесятые годы с деньгами стало совсем туго, мама зарабатывала и, по существу, содержала семью композитора, написавшего к тому времени многие свои шлягеры.
Рита, кроме этого, еще и прекрасно готовила. В фирменном меню выделялись гефилте фиш – рыба по-еврейски, фаршированные яйца по особенному рецепту, охотничьи сосиски, разложенные в два ряда на металлическом подносе, пропитанные чем-то особенным и политые медицинским спиртом. В кульминационный момент подачи на стол, подожженные и полыхающие синим пламенем, они производили эффектное действие на творческую и не вполне интеллигенцию с рюмками в руках. И, конечно, торт «Наполеон» – многослойный, приготовленный накануне, пропитавшийся заварным кремом и тающий во рту. Мне всегда в ультимативной форме приказывалось: «Чтобы духу твоего рядом с ним не было… По-хорошему говорю, один раз. Ты понял?», а затем добавлялось еще что-нибудь не вполне нормативное Мама могла наподдать, я это хорошо усвоил, и повторения не требовалось.
Когда мы переехали в Большой Гнездниковский переулок, то первым делом меня приспособили гулять в частной группе детей под руководством Ольги Николаевны – властной женщины, педагога со стажем. На Тверской бульвар в зимнее время выходила вереница выстроенных попарно «космонавтов», робко и неуверенно ступавших по родной, но незнакомой земле и одетых в шубки ниже колен, купленные на вырост, с рукавами, в которых прятались варежки, переброшенные через спину на резинках, в лыжных штанах-шароварах, плотно обхватывающих валенки. Валеночки не гнулись, не давая никакого простора для движений, и всовывались в резиновые калоши на кумачово-красной войлочной подкладке. Шапка-ушанка плотно сидела на голове, завязанная под подбородком лентой-шнурком. Ворот шубки всегда находился в приподнятом состоянии, сверху повязывался теплый платок, в зависимости от достатка родителей или оренбургский, или просто шерстяной, узел приходился на спину. На лицо объекта накладывался полотняный платочек, оставляя открытыми глаза и частично нос. В руках «космонавты» несли лопатки и ведерки для хозяйственной деятельности. Располагаясь вокруг воспитательницы, они радовались матушке-зиме, играя и ковыряя снег. Моими друзьями стали Савик и Эрик. Когда Савик падал, то он переворачивался на спину, как навозный жук, и, рыдая, просил: «Ольга Николав-в-вна, поднимите меня».
