Частью Петиного душевного организма было, мне кажется, устройство, помогавшее вымерять значение вещей. Он внимательно следил за собственными координатами в мире, умея точно определить цену своей и чужой литературной или журналистской работы, спокойно принимая комплименты, тонко ощущал границы собственной популярности, а также весьма относительную ценность общественного признания этой популярности.
Будучи удивительно добрым человеком, о котором и при жизни вряд ли кто-нибудь мог сказать дурное слово, он мог в любую минуту дать принципиальную оценку человеку или событию. Всегда при этом сохраняя естественность во всех своих действиях и поступках.
Спасибо тебе, Петя, за всё…
В 1987 году в Юрмале по давно заведенной традиции после ужина обитатели Дома творчества писателей выползали на берег моря на традиционную прогулку, отправляясь по пляжу, как правило, в сторону Дзинтари, где проходили концерты и бурлила «светская жизнь». Для тех, кто отдавал предпочтение более философскому времяпрепровождению, предоставлялась возможность полюбоваться закатом со скамеек, возвышавшихся над дюнами. Оттуда открывался чудесный вид на солнце, медленно ускользавшее за линию горизонта. Сюда собирались в основном те, для кого многокилометровое гулянье не являлось приоритетным, а неторопливая беседа или спокойное сидение давали новые эмоции для литературного творчества. Общаясь в основном со своими сверстниками, мы с Ириной довольно редко оказывались в ветеранских компаниях, но однажды во второй половине дня, когда мы возвращались с прогулки, около лестницы, ведущей к главному корпусу, нас окликнула Дзидра Тубельская, вдова драматурга Л. Тура, для своих – Зюка, наша старинная приятельница. «Женя, дорогой, как хорошо, что мы встретились! Только что я рассказывала о твоих врачебных подвигах анестезиолога и иглотерапевта нашему итальянскому другу Тонино», – и показала на господина невысокого роста, слегка сгорбленного, с обветренным лицом, нездешнего вида, держащего за руку стильно одетую даму с рыжими волосами и голубыми глазами. Лора Гуэрра (Яблочкова) – это была она – перевела слова Зюки на итальянский и, обращаясь ко мне, сообщила дополнительно, что ее муж испытывает некий пиетет перед советскими врачами и приглашает доктора с женой на кофе с бальзамом и розовыми булочками. Как назло, погода, как часто случается на взморье, стала на глазах ухудшаться, похолодало, налетел порывистый ветер, и с неба полило. Стало понятно, что обещанная прогнозом погоды дождливая неделя на подходе. Сидеть на открытом воздухе не представлялось возможным, и мы зашли в столовую.
Лора Гуэрра. 2011
Господин Тонино Гуэрра, одетый в светлую рубашку и шерстяную кофту крупной вязки, усевшись поудобнее в глубоком кресле и лишь изредка пригубливая ликер, сразу взял быка за рога и, темпераментно помогая себе жестами, стал рассказывать историю своей болезни и знакомства с «Сашей», директором НИИ нейрохирургии имени Бурденко академиком РАН и РАМН Александром Коноваловым, произошедшего за несколько лет до нашей встречи, изредка делая паузы для переводчицы. Драматизм повествования заключался в том, что Тонино в Италии во время планового обследования поставили диагноз «опухоль головного мозга», настаивая на немедленном оперативном вмешательстве по жизненным показаниям. На семейном совете решили немедленно вылететь в Москву и просить выдающегося нейрохирурга, то есть «Сашу», давнего приятеля, мужа школьной подруги Лоры, самому принять участие в операции, так как Тонино доверяет только ему. В институте в течение нескольких дней, основываясь на исследованиях итальянских коллег, подтвердили диагноз и успешно удалили опухоль. Лора неотступно находилась рядом и во время операции, и в реанимации в качестве жены и переводчика. «Так что у него есть за что относиться к нашей стране и особенно к ее врачам с интересом и почтением», – продолжила Лора. Но, кроме этого, он недавно прочитал в итальянском журнале о том, что наркоз оказывает вредное воздействие на организм, влияя на память и потенцию. Последнее можно было и не переводить, потому что слова сопровождались пояснительными жестами Тонино, понятными и без перевода. Наступила пауза, давшая мне возможность подробно, останавливаясь на действиях нейролептиков и анальгетиков, описать беспочвенность излишних волнений как в первом, так и во втором случае. Кроме этого, пока я детально излагал возможные осложнения, связанные с гипоксией мозга, по глазам Лоры мне стало понятно, что медицинскую лекцию следует заканчивать, не показав все свои знания в этой области. Поняв намек, я замолчал. Тонино с возгласами «Браво!» поблагодарил меня по-итальянски и рассказал несколько чудесных историй. Одну, совершенную и изящную, как и все, что он написал или к чему прикасался, названную им «Иллюзии», привожу ниже.
