«Одна русская балерина, которой было уже 70 лет и которая вела танец в школах, однажды покорила совсем молодого человека своей высокой и еще стройной фигурой. И он последовал за ней. Тогда она бросилась к дому, чтобы он не смог догнать ее. И, взволнованная, тяжело дыша, закрылась в квартире. Молодая дочь спросила, что с ней случилось. “Удивительная история, – ответила старая мать. – За мной следовал юноша. Я не хотела, чтобы он увидел мое лицо и разочаровался моим возрастом. Посмотри в окно, стоит ли он там, внизу?” Дочь подошла к окну и увидела старика, который смотрел вверх».
Тонино Гуэрра с Лизой и Андреем Табачниковыми в Пеннебилли. 2011
Через несколько дней Тонино протянул мне свою пастель с памятной надписью, подтверждавшую, что судьба подарила мне удивительное знакомство с итальянским сценаристом, философом, кинодраматургом и соавтором гениев кинематографа, архитектором и художником, писателем и поэтом, агрономом и садовником.
«Парящий ковер» – памятник соляным копям в Червии
За несколько месяцев до того, как Тонино покинул этот мир, семья моего сына стала гостями волшебного мира, созданного мастером, как бы продолжая наше знакомство, начавшееся более двадцати лет назад.
За домом Тонино Гуэрра «Цветок любви». Джульетта Мазина и Федерико Феллини
Вся Романья, от Пеннебилли (где покоится прах поэта в скале собственного сада Дома миндаля) до самых красивых мест Ривьеры и окрестностей, может выступать в качестве музея под открытым небом поэзии Тонино Гуэрры.
Но самым любимым для меня произведением мастера является «Парящий ковер» в городе Червия, представляющий собой широкий, неправильной формы пруд, наполненный водой, по которому с помощью мозаичного ковра переносятся холмы соли и виднеются кустики тростника – память о местных соляных копях Червии. Ковер, перекликающийся с «Ковром» на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, по-своему увиденной могилой великого танцора Рудольфа Нуриева… Все, к чему прикасался Тонино, получало новое и вечное, гениальное значение.
У каждого нормального ребенка есть любимая игрушка. Не стал исключением и я. Насколько помню, символом детства стал для меня гимнаст, сделанный из твердого целлулоида, прикрепленный к металлической раме и вытворяющий разные кульбиты. Причина его движений навсегда исчезла из моей памяти.
Кроме этого ощущения радости бытия вырисовывается в памяти то счастье, что я испытывал, когда доводилось двигать взад и вперед деревянный состав, состоявший из черного паровоза с облупленной красно-черной трубой и пяти вагонов. В них удавалось запихивать оловянных солдатиков и катать это чудо по полу.
Это я. 1951
Еще я помню, как лет в пять мне подарили большую красавицу куклу, с фарфоровым личиком, карими глазами, приклеенными длинными ресницами, одетую в пышное платье, в носочках и черных туфельках. Хотели сделать как лучше, принести подарок ребенку Модеста, но перепутали: несли девочке, а принесли мальчику. Мама посадила куклу на диванных подушках и назвала Кларой. А мне строго наказали ее не трогать, а любоваться. Спустя какое-то время появилась возможность познакомиться с Кларой поближе, потом меня заинтересовало, может ли она кивать головой и крутить ею, как мой гимнаст. В результате голова куклы отделилась от туловища, а я получил в назидание по заднице.
В двух шагах от дедушкиного дома, на пересечении Столешникова переулка с Большой Дмитровкой, короткое время помещалась крошечная мастерская с висевшими по стенам кукольными руками, ногами, головами. Сутулясь, нагнувшись над столом, трудился очкастый еврей – волшебных дел мастер, в клеенчатом фартуке, лечивший маленьких питомцев, пришивая и припаивая утраченные части. Голова встала на свое законное место, но мама решила больше не испытывать кукольную судьбу, да и мою тоже, и передарила Клару моей двоюродной младшей сестре Вике.
Рита Табачникова (Камер) со старшей сестрой Этель
В нашей семье всегда верховодила мама, Рита Борисовна Табачникова, в девичестве Камер, с успехом совмещая должности домоправительницы, а также менеджера и музы Модеста.
Она росла средним ребенком в еврейской семье, приехавшей в Москву конце двадцатых – начале тридцатых годов из Херсона. Дедушка-ремесленник трудился день и ночь, делая все, чтобы семья жила в достатке. Так как в послевоенные годы не хватало «товаров народного потребления», а проще говоря – всего, то одежду старались перекраивать, перелицовывать и перекрашивать.
